Show Less
Open access

Timur Kibirovs dichterisches Werk in seiner Entwicklung (1979–2009)

Ringen um Werte in einer Zeit der Umbrüche

Series:

Marion Rutz

Ein Paradigmenwechsel Mitte der 1990er Jahre hat in der Slavistik die Gegenwartsliteratur als Thema etabliert, allerdings betraf er vor allem die postmoderne Prosa. Die Dichtung (Lyrik) erfuhr lange Zeit wenig Aufmerksamkeit. Diese Arbeit stellt einen der wichtigsten russischen Dichter der letzten Jahrzehnte vor: Timur Kibirov (*1955). Kibirovs Verstexte sind ein Seismograph der gesellschaftlichen Prozesse im spät- und postsowjetischen Russland. Immer wieder fragen sie nach moralischen, ästhetischen und religiösen Werten. Sie suchen nach einem Mittelweg zwischen den Extremen der ideologischen Verfestigung und des postmodernen Relativismus, ob sie in konzeptualistischer Manier sowjetische Ideologie dekonstruieren oder postmodern für Moral und Glauben agitieren.

Show Summary Details
Open access

Резюме (На Русском Языке)

РЕЗЮМЕ (НА РУССКОМ ЯЗЫКЕ)

Борьба за ценности в переломное время. Эволюция поэтического творчества Тимура Кибирова в 1979–2009 гг.

В данной книге исследуется художественное осмысление общественнокультурных процессов, происходивших в поздне- и постсоветской России, в поэтическом творчестве Тимура Кибирова. Общественная тематика заметна не только в его ранних текстах (1980 гг.), благодаря которым «неподцензурный» поэт стал достаточно известным в конце перестройки. Связь с социумом присутствует также в более поздних стихотворениях, которые знаменуют собой обретение автономности от сверхполитизированной, «гражданской» литературы перестроечного периода. Опубликованные в 2014 г. книги Кибирова завершают эволюционный цикл, и актуальные политические события возвращаются в его творчество. Устойчивый интерес к социальной проблематике вновь преломляется в художественных текстах и объединяет произведения разной тематической направленности.

Центральными задачами исследования являлось упорядочение этого многообразия и отслеживание эволюции и трансформаций выбранного поэтического дискурса в разные периоды творчества Кибирова. Линейная хронология глав демонстрирует литературную эволюцию, происходящую на фоне общественных перемен (см. обзор на странице 57). Поступенчато рассматриваются ключевые тексты поэта всех периодов творчества. Выборка примеров, наиболее содержательных для анализа, позволила провести не только тщательное исследование, но и при этом ограничить объём, а также создать равновесие между частями монографии. Временные рамки изысканий начинаются текстами Кибирова конца 70 – начала 80 гг. XX в. и заканчиваются изданным в 2009 г. сборником Греко- и римскокафолические песенки и потешки. Его более поздняя книга стихов 2014 г. учитывалась в сравнительном ключе, но уже не являлась предметом анализа.

Вышеупомянутую «общественную» тему, определившую интерес к творчеству именно Кибирова, можно сформулировать несколько точнее: поэтические размышления Кибирова вращаются вокруг вопроса, какие системы ценностей (какие «идеологии») влияют или должны влиять на общество и на индивидуума и какую роль при этом играет литература. В первых книгах стихов поэтическая «борьба за ценности» реализуется прежде всего в деконструкции советских идеологем, механизмы которых обнажаются и демонтируются. Особенное внимание в работе уделяется двум текстам «о вождях», занимающих особое место в книгах Общие места и Лирико-дидактические поэмы: деконструкции известного текста ← 393 | 394 → «детской ленинианы» в цикле Когда был Ленин маленьким и пародийной инсценировке биографии-симулякра в Жизнь К. У. Черненко. Рассматривается также и позиционирование собственного творчества в двух поэтологических стихотворениях, которые по ряду своих аспектов близки идеям соцарта и концептуализма. Нетипичным для концептуализма остается эпиграф к первой книге стихотворений Кибирова, отсылающей к эстетической теории религиозного философа Владимира Соловьева. Цитируется соловьевское определение комедии как специфического модуса отражения реальности, которое можно перенести и на творчество самого Кибирова.

В то время как в вышеупомянутых двух книгах доминирует «комедийная» перспектива, цикл Рождественские аллегории (Рождественская песнь квартиранта) и многочастный монтаж Сквозь прощальные слезы переходят к трагедии – или, по крайней мере, к трагикомедии, поскольку в них все еще заметно некое ироническое начало. В текстах слышен вопрос о будущем общества и происходит прощание с советской культурой. Произведения датируются 1986 и 1987 гг., т.е. еще до начала гласности и Перестройки, которые в кибировских текстах того времени оцениваются как продолжение советских традиций – критически. Особенно в цикле Рождественские аллегории тематизируется, и даже предлагается как новая система ценностей, христианство. Аллегории отражают жизнь четырех потерпевших провал homini sovietici и, кажется, обещают более счастливую частную, повседневную жизнь по евангельским заповедям. Как Рождественские аллегории, так и Сквозь прощальные слезы стремятся затронуть эмоциональные струны читателя. Этой интенции соответствуют внутритекстовые ссылки на жанр трагедии, суть которого, по Аристотелю, состоит в воздействии на публику вызыванием «сострадания и страха». Оба произведения представляют собой тексты со сложной организацией субъекта, выходящей далеко за привычные рамки «лирического героя» («lyrisches Ich»). Они отражают, наряду с частными переживаниями, и коллективную ментальность.

Книги Стихи о любви (1988) и Сантименты (1989), с которых начинается второй творческий период, пишутся под знаком определения нового места поэта и поэзии в изменившемся поле литературы. Два программных текста-экспозиций Кибирова – авторское предисловие к книге Стихи о любви и послание Михайлу Айзенбергу в сборнике Сантименты – обсуждают положение тогдашнего андеграунда, а также проектирует будущее направление творчества самого автора. Как и в случае с известными статьями Виктора Ерофеева Поминки по советской литературе (опубл. 1990) и Русские цветы зла (опубл. 1993), тексты Кибирова представляют собой манифесты нового литературного поколения. Однако, в отличие от ерофеевской полемики, они относятся к поэзии и предлагают другие авторитеты и цели творчества. Как Ерофеев, Кибиров полемизирует с официальными советскими литераторами, особенно с Андреем Вознесенским. Поэтиче ← 394 | 395 → ские манифесты Кибирова отрицают советскую модель литературы, исходящую из гражданско-пропагандистской функции словесности и задач «политпросвещения» согласно линии партии. Провозглашенное изменение направления собственного творчества сопровождается не только ссылками на Владимира Набокова (эмиграция) и Осипа Мандельштама (репрессированная литература), но и интертекстуальным обращением к классицизму XVIII в. Жанровое многообразие и буколические мотивы воплощают автономность литературы, к которой поэт стремится в конце 80 гг. Произведение Мише Айзенбергу. Эпистола о стихотворстве отсылает к одноименному посланию Сумарокова и как бы повторяет его переход от политически инструментализированной оды к другим жанрам на фоне современных обстоятельств. Третьим ключевым текстом Кибирова на переходе к 90 гг. ХХ в. является стихотворение К вопросу о романтизме. Концепция «романтизма» понимается широко – она соединяет несколько кибировских образов врага как советского, так и постсоветского времени.

Этот сконструированный антагонизм между «деструктивной» парадигмой «романтизма» и культурной формацией «мещанства», коннотированной положительно, появляется не только в стихотворении К вопросу о романтизме, но и в последующих книгах. В сборниках Послание Ленке и другие сочинения (1990) и Парафразис (1992–1996) мещанский идеал развивается и легитимируется как бы автобиографическим рассказом о любви, браке и отцовстве. Создается образ семейной идиллии, обещающей некую стабильность в противовес социально-политическим кризисам и проблемам выживания 90 гг. В целом можно сказать, что во второй период творчества меняется хронотоп – от мира советских дискурсов к деревенской идиллии, которая совмещает постсоветскую современность с жанрами, темами и цитатами «Золотого века». В книгах стихов первой трети 90 гг. ХХ в. воплощением мещанского идеала являются писателипредшественники А. С. Пушкин и Г. Р. Державин. Для интертекстуального размышления о современности используется в особенности исторический роман Пушкина Капитанская дочка. Кибировские тексты толкуют Пушкина как моралистического, а в некоторых местах даже христианского, писателя. Однако, образ Пушкина-мещанина, который родом, похоже, из книги Лотмана, парадоксально соединяется с образом веселого, дерзкого гения в традиции Терца-Синявского. В то время как книга Послание Ленке и другие сочинения находтся в поле интертекстуального влияния Пушкина, Парафразис является «державинской» книгой Кибирова: цикл Памяти Державина называет именно его как точку отчета; поэтологическое стихотворение Молитва обращается к державинскому соединению высокой темы и пародийно-сатирической трактовки; и не кто иной, как Державин впервые писал о деревенском семейном быте. Вместо приближения к эстетике соц-арта и концептуализма, которые обнаруживаются в книгах первого периода творчества, здесь происходит явное размежевание с авторами ← 395 | 396 → постмодернизма. Первым ключевым текстом в споре с постмодернистами являются двадцать кибировских сонетов к дочери Саше. Сонетный цикл полемизирует с (постмодернистской) поэтикой Бродского, с Сорокиным и всей «литературой антиэстетического и аморального». Он прославляет ребенка как причину выработки альтернативной поэтики и мировоззрения. Двадцать сонетов к Саше Запоевой позволяют окончательно описать поэтику Кибирова в рамках направления «New Sincerity». Пример Кибирова подтверждает тезис Эллен Руттен, что «новая искренность» является частью постмодернистского дискурса и развилась из самого постмодернизма.

В 1997 г. книга Интимная лирика прекращает кибировскую конструкцию автобиографической идиллии и восхваление мещанства. Наступает третий период творчества, в котором доминируют спонтанные высказывания на самые разные темы, образующие гетерогенные поэтические сборники, которые едва ли можно назвать целостными. Одним из дискурсов, проходящих красной нитью, является комментирование новых литературных и интеллектуальных трендов. Стихотворения тематизируют разные аспекты, принадлежащие к широкому комплексу постмодернизма. Вопрос об отношении Кибирова с этой литературной парадигмой (эпохой) затрагивается во многих исследованиях его творчества, но в большинстве случаев без убедительных результатов. В данном исследовании вместо обычного вопроса «является ли поэт постмодернистом или нет», спрашивается, какие аспекты этого сложного, многопланового феномена обсуждаются в кибировском творчестве, каким образом и с какой оценкой.

К творческим размышлениям Кибирова о разных аспектах постмодернизма принадлежат, во-первых, поэтические реакции на западные (постструктуралистские) теории, которые в то время активно реципировались. Книга Интимная лирика содержит довольно много стихотворений с подобным содержанием. В них карнавализму, критике фаллоцентризма европейской культуры (соединяющийся с критикой русского литературоцентризма) и постструктуралистским практикам чтения приписывается угрожающий потенциал. Во-вторых, много места отведено сомнениям в возможности инноваций и в искренности поэтического высказывания. Кажется, все уже сказано и написано. Именно этот комплекс представляет в истолковании Кибирова собственно постмодернистский вызов. Эта «проблема вторичности» обсуждается на программном уровне в книге Amour, exil… на примере любовной лирики. Постмодернистские сомнения в возможности нового высказывания влияют также на кибировское понимание литературы европейского модернизма. Модернизм открыл антиэстетику и аморальность как тематические инновации и якобы передал их в наследство постмодернизму. Критически пересматривая Цветы зла Бодлера, стихотворения из книги Улица Островитянова истолковывают литературу модернизма как результат творческой скуки и подросткового мировоззрения. Эта полемика, обращенная, кажется, к чисто внутрилитературным ← 396 | 397 → делам, обретает некое общественное измерение, так как, согласно Кибирову, любая литература влияет на читателя и, тем самым, может и навредить.

В четвертом периоде творчества (2002–2009) на место мало систематизированных сборников опять выходят книги с более выраженной композицией. Катализатором творческого процесса зачастую является зарубежная, особенно английская литература. Поэт обращается к многочисленным интертекстуальным мотивам, как бы легитимирующим собственные литературно-общественные идеи. Диапазон такого рода английских диалогов Кибирова широк: Англия уже в более ранних произведениях, прежде всего в стихотворении Русская песня. Пролог (Сантименты), выступала как альтернатива советской культуре и как вторая литературная родина. В книге Шалтай-Болтай (2002) так называемые nursery rhymes и романы Льюиса Кэрролла о приключениях Алисы репрезентируют литературу языковой игры и отрицания прямого дидактизма. Они дают образцы для собственного творчества, связывающего постмодернистскую игру с борьбой за ценностные ориентиры. Книга Альфреда Эдварда Хаусмана A Shropshire Lad вызвала в ответ 63 стихотворения Кибирова, заменивших «пессимистическую идеологию» оригинала. Диалог с Хаусманом также обращает внимание на сходство между литературными установками поэтов: оба считают, например, что одной из главных задач поэзии является пробуждение эмоций и оба находятся в оппозиции к литературным и литературоведческим трендам своего времени. Кроме точечных диалогов с отдельными авторами и текстами, английская литература как таковая выполняет в творчестве Кибирова определенную роль. Наблюдается некий систематически конструируемый англо-французский антагонизм. В то время как французская литература принимает вид отрицательно коннотированного феномена, репрезентанты всего английского оцениваются положительно. Эта концептуальная конфронтация проявляется с особой наглядностью в двух Балладах поэтического состязания (Кара-барас, 2002–2005). Образ английской литературы, которая обязана традициям и христианским ценностям, повторяется в сборнике стихов Греко- и римско-кафолические песенки и потешки (опубл. 2009). Книга отсылает к текстам с христианским содержанием, написанным Клайвом Стейплзом Льюисом и Дороти Л. Сэйерс. Знакомство поэта с писателями-апологетами веры, к которым можно добавить часто упоминаемого Кибировым Гилберта Кита Честертона, состоялось, не в последнюю очередь, благодаря посредничеству известной переводчицы Натальи Трауберг. Эти предпочтения сближают Кибирова с христианской либеральной интеллигенцией родом из советского религиозного андеграунда. На фоне сегодняшних политических конфликтов, когда в России снова транслируются образы чужого и аморального «Запада», многочисленные интертекстуальные ссылки на произведения зарубежной литературы и заметное пристрастие к английским авторам бросаются в глаза. Консерваторские проповеди Кибирова в пользу нравственных ориентиров ← 397 | 398 → и христианских ценностей своими английскими и сознательно неправославными ссылками отличаются от привычных антизападных дискурсов. Последний текст, рассмотренный в данном исследовании, – Лироэпическая поэма – трактует амбивалентное отношение любви и ненависти к Европе и механизм возникновения рессентиментов в литературной обработке. Метанарративная поэма с заметной иронией повествует о попытке лирического героя излечить Россию от бед с помощью Чарльза Диккенса, не удавшейся в силу конфронтации с реальностью рассказываемого мира.

Консервативная позиция Кибирова, наглядно показанная в данном обзоре эволюции его творчества, разделяется далеко не всеми критиками и литературоведами в России или за рубежом. Читателям, знакомящихся с его поэзией после чтения таких классиков постмодернизма, как Виктор Ерофеев, Владимир Сорокин или Виктор Пелевин, она может показаться малопривлекательной. Однако тексты Кибирова выделяются на общем фоне и заслуживают филологический интерес своей парадоксальной комбинацией взглядов, которые можно назвать «идеологическими», и противоположных постмодернистских стратегий. Как сказал сам поэт в одном интервью: старомодное, едва соответствующее современным вкусам содержание должно «упаковываться», чтобы привлекать читателей. В творчестве Кибирова сочетаются такие противоположности, как серьезность и игра, интенциональность и амбивалентность. На уровне приемов четко выделяются карнавализация – совмещение высокого (сакрального) и низкого (профанного), а также вездесущая интертекстуальность. Именно плотное сплетение цитат и аллюзий («центонность») считается фирменным знаком Кибирова. Исследовать его творчество, игнорируя интертекстуальные отсылки, невозможно. Выясняется, что межтекстуальные отношении в большинстве произведений являются сознательными намеками. В отличие от известной модели Кристевой и Барта, они не целятся на устранение «автора».

Интертекстуальность представляет собой константу кибировского творчества; тем не менее, наблюдается эволюция «интертекстуальных словарей» и изменение их функции и функционирования. В первом творческом периоде (1979–1987) доминируют отсылки к советским текстам в широком смысле слова: литературе, музыке, фильмам. Они были знакомы широкой публике и легко узнавались, хотя более молодое поколение и зарубежные читатели, для которых советский контекст не является «своим», нередко могут уловить интертекстуальные следы лишь после некоторых усилий. В раннем творчестве отсылки часто служат для пародированиядеконструкции идеологических дискурсов, например, десакрализации образа Ленина. Поэтический монтаж Сквозь прощальные слезы сплетает многочисленные цитаты и аллюзии в портреты эпох советской истории и создает своего рода архив коллективной памяти. Читая произведение, то ← 398 | 399 → гдашние читатели проходили по известным текстам и могли осмыслять советскую, уходящую в прошлое, культуру. В текстах, написанных в период 1986–1989 гг., выделяются частые отсылки к эмигрированным или репрессированным авторам (Набокову, Мандельштаму). Ставшие ключевыми фигурами неофициальной литературы, именно они во второй половине 80 гг. впервые опубликовались в советской печати.

Во второй период творчества (1988–1996) цитаты и аллюзии реже отсылают к советским текстам. Начиная с книги Стихи о любви в течение нескольких лет наблюдается множество цитат и мотивов, принадлежащих к литературе «Золотого века» (от классицизма до Пушкина). Так же, как и советские аллюзии, эти ссылки хорошо понимаются «среднестатистическим читателем», проходившим эти произведения в школе. Тем не менее, они адресуются публике с более глубокими литературными интересами. Что касается их функции в произведениях Кибирова, то актуализация классиков «Золотого века» создает основу для внедрения определенной идейной системы. В целом, произведения того время включают в себя призыв сохранить и открыть вновь литературное наследие XVIII и XIX вв. Особенно активные диалоги ведутся с Пушкиным и Державиным, разные аспекты творчества которых проецируются на поэзию Кибирова.

Определить в стихотворениях третьего периода (1997–2001) самый важный по происхождению и тематике интертекстуальный слой трудно – кажется, в них уже нет прежней систематичности. Цитаты и аллюзии частично легко обнаруживаются и понимаются, частично же являются довольно специфическими. С отдельных отсылок к Чарльзу Бодлеру, Вальтеру Скотту, английской литературе в целом, начинаются тематические нити, продолжающиеся в более поздних книгах. Особое внимание заслуживает книга Amour, exil…, которая трактует интертекстуальность на метауровне и показывает диапазон жанровой традиции любовной лирики. К текстам, которые обсуждают интертекстуальность как проблему и прием, принадлежат некоторые стихотворения из книги Нотации, а также Список иллюстраций, заканчивающий сборник Интимная лирика.

В четвертый период творчества (2002–2009) – самое позднее в книге Шалтай-Болтай – в центр перемещаются интертекстуальные поля, которые раньше появлялись только на периферии. Кроме детской, это, прежде всего, английская литература, которая дает импульс к стихосложению и создает интертекстуальный фон для собственных стихотворений. Эти диалоги часто сопровождаются дополнительными объяснениями, словно поэт предполагает, что иначе они будут непонятны читателям. Эксплицитную помощь оказывают, например, предисловие «от автора» к книге На полях «A Shropshire Lad», знакомящее с малоизвестным А. Э. Хаусманом, или сверхдлинная «сноска» в Лиро-эпической поэме, рассказывающая об идее смотреть на Россию XIX в. не глазами Гоголя, а глазами Диккенса. Как в случае пересекающихся ссылок на Бодлера / Цветаеву в книге Улица Ост- ← 399 | 400 → ровитянова (третий период творчества), некоторые стихотворения содержат предельно явные «улики». Книга Греко- и римско-кафолические песенки и потешки начинается, например, со стихотворения Дороти Л. Сэйерс, выбранного в качестве эпиграфа. Точное указание автора и книги создает легко обнаруживаемую связь с относительно малоизвестным поэтическим творчеством Сэйерс.

Многочисленные цитаты и аллюзии, присутствующие в творчестве Кибирова, формируют целостную картину русской, а также зарубежной, литературы. В отличие от обычной концептуализации литературного наследия – обзоров по истории литературы, составленных филологами, или списков обязательных к прочтению книг – они создают эскиз с точки зрения производителя литературы, т.е. писателя и поэта. Такого рода частный канон принимает во внимание отношение (отрицательное или положительное) цитированных текстов и авторов к собственному творчеству и задает оценки на фоне литературных интенций самого поэта. Специфическое толкование фактов литературной истории неоднократно отклоняется от взглядов и оценок литературоведов.

В рамках резюме стоит задаться также вопросом, какие последствия имеет изощренное «интертекстуализирование», наблюдаемое в творчестве Кибирова. И в стихотворениях, и в интервью поэта речь идет о том, что оно отдает дань современным стандартам. «Вменяемый» автор, дескать, уже не может писать, не обращая внимание на богатую литературную традицию. Похожий ответ предлагает Наталья Фатеева в посвященным интертекстуальности исследованиях: путем отграничения от уже существующих текстов показывается инновативность собственного творчества.1275 У Кибирова, похоже, интертекстуальность является двигателем производства текста. Многие произведения развиваются на основе диалога с советскими текстами, Сумароковым, Мандельштамом, Пушкиным, Державиным, Бодлером и т.д., и именно это общение с предшественниками становится основным содержанием. Цитаты и аллюзии представляют собой исходные точки для пародирования и критики, но они также служат для легитимации собственных взглядов посредством «авторитетов».

Игра в узнавание отсылок также активирует читателей. Имеющиеся знания актуализируется и литературное наследие обретает новую жизнь. При этом, как пишет Фатеева, ссылаясь на Борхеса, литературная традиция пишется как бы из современности в прошлое и принимает новые формы.1276 Эти наблюдения кажутся совершенно верными по отношению к кибировскому творчеству, в котором конструируются своеобразные ← 400 | 401 → интерпретации произведений, авторов, эпох и национальных литератур.

Наконец, места в тексте, отсылающие к другим текстам («текстуальные аномалии»1277), являются семантически наиболее неопределенными и «открытыми» пассажами произведений. Их понимание зависит от имеющихся знаний каждого читателя и индивидуальной семантической проекции на новый контекст. Зачастую ссылки разветвляются, при этом могут возникать значения, потенциально расходящиеся c главными интенциями текста. В качестве примера можно указать аллюзии на педофильную тематику, связанную с именами Набокова и Кэрролла, в цикле Двадцать сонетов к Саше Запоевой. В литературных проектах консерватора Кибирова обнаруживаются субверсивные элементы, которые преодолевают односторонность литературной миссии – если читатель в них нуждается. Многие из привлеченных авторитетов оказываются сомнительными: антидидактическая детская литература транслирует пессимизм относительно будущего культуры, «незрелые» стихи английской «королевы детективов» служат образцом для христианской проповеди, поздний Гоголь привлекается в качестве образца, и т.д. По мнению Фатеевой, цитирование приводит к объективации сказанного:1278 рядом с собственным мнением обращается внимание на мнение других. Цитата также создает дистанцию по отношению к сказанному и, тем самым, ведет к релятивизации. Заимствованные взгляды и высказывания другого являются только частично своими собственными. Говоря словами известной иллюстрации сути постмодернизма Умберто Эко – не я говорю «я люблю тебя», я только цитирую. Можно упомянуть и концепт «диалога» Михаила Бахтина, в котором чужая речь служит преломленным выражением взглядов «автора» (в современной терминологии более подходящим термином тут является «повествователь»). Именно этим художественные произведения Кибирова отличаются от его интервью, выражающих однозначные суждения.

Преломление монологических высказываний интертекстуальностью, безусловно, можно считать приемом, типичным для концептуализма и постмодернизма. Кибиров приобрел собственный голос в контакте с «отцами концептуализма» Львом Рубинштейном и Д. А. Приговым, несмотря на то, что поэт в своих интервью, начиная с 1990-х гг., подчеркивает собственное отличие от «учителей». В противоположность Пригову, художественные взгляды Кибирова держатся в довольно традиционных рамках литературы. Существование литературы ни ставится под вопрос, ни упраздняется, а наоборот, поддерживается и утверждается. Обращение к автобиографическому рассказу и к традиционным концептам авторства, наблюдаемым после 1988 г., также не «вписывается» в концептуализм. Не ← 401 | 402 → практикуются ни приговская смена имиджей, ни его прием «мерцания». Категория «качества» созданного литературного продукта не отрицается, и эмоциональная реакция читателя-реципиента не является нежелательной. По мнению Кибирова принципиальная разница между своим и приговским творчеством состоит в том, что тот отрицает претензии всех дискурсов на правду, тогда как сам Кибиров ищет на фоне постмодернизма возможности, при которых эти дискурсы могут существовать. На роль Пригова, как важного вызова современной литературы, указывает, например, интервью, опубликованное в 2014 г. Здесь Кибиров объясняет:

        Я прошел очищение приговской иронией и понял, что у меня теперь два выхода: или принять идеологию Пригова, согласно которой нет абсолютного языка культуры, поэтому необходимо отказаться от потуг приблизиться к метафизическим вопросам и последним истинам, добиваясь пафоса, или же делать все это, но с учетом Пригова.1279

Относительно постмодернизма, в поэтических произведениях и интервью Кибирова наблюдаются, наряду с присвоением идеи неизбежной интертекстуальности, эксплицитные отграничения от других аспектов, также связанных с постмодернизмом. Постструктуралистская критика базовых идей философии и филологии, например, трактуется в качестве угрозы литературы. «Неправильно понятый постмодернизм», деконструирующий все традиционные истины, по мнению поэта, угрожает основам цивилизации. Однако защищаемые в кибировских стихотворениях позиции имплицитно включают в себя некий момент амбивалентности. Тексты как бы сомневаются в своих метанарративах. Это стремление к только частично действующим истинам проявляется, среди прочего, в пристрастии именно таких авторов и текстов, в которых можно обнаружить смещение серьезных интенций и литературной игры.

В данном исследовании «репутация» Кибирова, т.е. его положение на современном поле литературы, а также в истории литературы, определяется относительно координат концептуализма и постмодернизма. Рассматривается, прежде всего, отношение к Льву Рубинштейну и Д. А. Пригову. Но упоминаются также и другие поэты (и художники – такие, как Семен Файбисович), которые являлись и являются не менее важными контактами. Их имена называются в стихотворениях, они цитируются, некоторые из произведений адресуются им. Стоило бы рассмотреть эту литературносоциальную сеть и следы, оставленные в творчестве, более подробно. В данной же книге было необходимо ограничиться некоторыми намеками на таких поэтов, как Михаил Айзенберг, Сергей Гандлевский или Игорь Померанцев. Также учитывалась смена «своего» круга друзей и знакомых, отразившаяся в текстах середины 90-х гг. ХХ в. ← 402 | 403 →

Сегодня Кибиров достиг статуса «современного классика». Родом из литературного андеграунда, поэт в постсоветское время начал регулярно печататься в литературных журналах и издательствах с хорошим реноме. Для СМИ поэт является значимой фигурой, о чем свидетельствуют частые интервью для журналов, газет, радиостанций и форумах в интернете, которые предоставляют ему возможность рекламировать и комментировать новые книги. Эллен Руттен характеризует область поля, в которой Кибиров публикуется, формулировкой «eminent quality publishers» и «semiconservative journals that had and have a high symbolical status in Soviet in post-Soviet Russia».1280 Взаимодействие с актуальной литературной «тусовкой» имеет для Кибирова, скорее всего, небольшое значение.1281 Действительно, произведения не публикуются в самых инновативных сегментах литературного поля (маленьких поэтических издательствах и журналах, ставящих на новые таланты), сам поэт редко присутствует на литературных вечерах других писателей. Связь с авторитетами более молодого поколения, скорее, слаба. Кибировские стихотворения не выходят в рамках проектов Дмитрия Кузьмина или журнала и издательства НЛО, в отличие от произведений Пригова, Рубинштейна, Гандлевского, которые были близки к поэту в 80–90 гг. ХХ в. Достигшему в 2015 г. шестидесятилетия поэту, кажется, в некоторой степени грозит судьба многих авторов, чьи ранние тексты вызывали большой отклик со стороны читателей и критиков, в то время как зрелое творчество пользовалось более скромным или запоздалым интересом.

Литературные искания Кибирова в новом тысячелетии, однако, достойны не меньшего внимания, чем демонтаж советского, принесший ранний успех, или популярные у исследователей диалоги с Пушкиным 90 гг. Особенно на фоне новейших общественных процессов, его необычная неоконсервативная проповедь «мещанства» и христианства вызывают интерес. В совсем новые литературные области стремятся актуальные эксперименты с непоэтическими жанрами: роман Лада, или Радость (2010), сборник Муздрамтеатр, … (2014). В 2017 г. в журнале «Знамя» печатался второй роман Генерал и его семья. Кажется, что стихи уже ушли из центра творчества Кибирова.

Данное исследование также призывает к расширению текстового материала исследований. Стоит использовать не только легкодоступные, удобные собрания кибировских сочинений, выпущенных в 2001, 2005 и 2009 гг. издательством «Время», которые содержат далеко не все ранние произ ← 403 | 404 → ведения и компонуют прежние книги стихов довольно незатейливым образом. Во множестве случаев, при внимательном рассмотрении других публикаций и их контекстов, становится заметен любопытный материал. Кроме расходящихся версий текста, альтернативных сопоставлений произведений, иллюстраций и «материального» оформления самих книг, обнаруживаются даже «апокрифические», т.е. не вошедшие в «канон» кибировских сочинений произведения. Их не хватает в более поздних собраниях и они едва кому-то знакомы. Как примеры ценных находок для исследования в данной работе можно назвать: третье поэтическое произведение о Черненко, предисловие к книге Стихи о любви (1988), иллюстрации Резо Габриадзе, Семена Файбисовича и Александра Флоренского и многое другое. Интервью также представляют собой ценные источники, которые достойны отдельного издания, как в случае Бродского или Пригова. В данной книге они хотя бы частично документируются путем довольно объемных цитат.

Подводя итог, несмотря на постулаты научной объективности и отстраненности, хочется признаться в личном желании исследователя переместить фокус изучения современной русской литературы хотя бы немного в направлении поэзии и раскрыть для литературоведения крупного поэта постсоветского времени. Каждая монография о современном писателе само собой включает утверждение, что он или она заслуживает более активной научной рецепции и в русскоязычных странах, и за рубежом. В возможностях Кибирова найти за рубежом не только филологических, но «обычных» читателей (без знания русского языка), однако, можно усомниться. Насыщенность специфических культурных отсылок, в которых проявляется суть его творчества, осложняет понимание тех, для кого русская культура не является своей. Таким образом, наиболее интересные произведения Кибирова остаются непереводимыми. ← 404 | 405 →


1275 Фатеева, Н. А.: Интертекст в мире текстов, 23; 38.

1276 Фатеева, Н. А.: Интертекст в мире текстов, 21.

1277 Фатеева, Н. А.: Интертекст в мире текстов, 16; 19.

1278 Фатеева, Н. А.: Интертекст в мире текстов, 37.

1279 Кибиров, Тимур: «Пригов был блюстителем пристойности», 181.

1280 Rutten, Ellen: Strategic Sentiments, 208.

1281 Ср. Rutten, Ellen: Strategic Sentiments, 207