Show Less
Open access

Субъект в новейшей русскоязычной поэзии – теория и практика

Series:

Edited By Henrieke Stahl and Ekaterina Evgrashkina

В новейшей русскоязычной поэзии субъект снова стал актуальным, проявляя себя как одну из наиболее продуктивных и новаторски реализуемых категорий. Характерны формы субъекта лишь едва намеченного, либо непрерывно меняющегося, как Протей, либо выстраивающего себя заново под влиянием мгновения или ситуации. Общие парадигмы этих форм можно назвать «транссубъектностью», «метасубъектностью» и «сверхсубъектностью». Книга призвана дать толчок обновлению теории и методологии изучения субъектности в поэзии. Взаимодействие литературоведческой практики с лингвистическими, когнитивными теориями, с новейшей западной теорией лирики, а также с философскими концепциями делает возможным многосторонний подход к сложным феноменам современной русскоязычной поэзии.

Show Summary Details
Open access

Отчужденный субъект в русской поэзии 2000-х гг. (Ольга Соколова (Москва))

Ольга Соколова (Москва)

Отчужденный субъект в русской поэзии 2000-х гг.1

Специфика формирования субъекта и поэтической субъективности – одна из наиболее актуальных проблем современной филологии, для решения которой используются различные подходы. Повышение интереса к проблеме субъекта может быть связано с необходимостью осмысления нового поворота, наблюдаемого в современной поэзии вслед за революционным отказом от миметического изображения, произошедшим в начале ХХ века. Среди ключевых характеристик произошедшего в начале ХХ века переворота исследователи выделяют создание форм искусства, ориентированных на разрушение миметической иллюзии. Борьба авангарда с системностью и синтагматической структурной схемой выразилась в противопоставлении органического и неорганического произведений.2 Если в органическом произведении «отдельные части и целое представляют собой диалектическое единство», адекватное прочтение которого «описывается герменевтическим кругом» понимания целого на основе частей, а частей – на основе целого, то в неорганическом произведении части «„эмансипируются“ от тяготеющего над ними целого», при этом решающее значение имеет не последовательность и особенность событий, а лежащий в их основе конструктивный принцип.3

Описанные принципы деиерархизации, конструктивности и полисемантичности могут быть спроецированы на не-миметическое искусство ХХ века в целом, для которого было характерно отрицание устоявшихся культурных канонов, стилевых формаций и нарушение языковых, эстетических и коммуникативных конвенций. В отличие от предшествующего искусства, авангардные тексты отличались изменением структуры субъекта, сочетающей установку на деперсонализацию, аннигиляцию лирического «я» (ср. направления беспредметного искусства) и максимальную его акцентуацию, вплоть до лишенных конкретности гиперболизированных форм (ср. эгофутуризм, отдельные тексты кубофутуристов).

На современном этапе происходит преодоление сложившихся принципов организации текста и формирования субъекта, в связи с чем актуаль ← 143 | 144 ным представляется обращение к анализу субъекта как ключевой категории поэтического текста. Однако «современность» представляется неоднородным пространством, организованным сменой координат: от модернизма и авангарда начала ХХ века – к постутопическому периоду постмодернизма второй половины ХХ века – и новым поворотам, наблюдаемым на современном этапе смены веков, основные черты которого связываются исследователями с экономическими переменами, вхождением в медиапространство и дигитализацией,4 а также с движением между двумя полюсами: авангардным и религиозно-мистическим.5

Соответственно, анализ субъекта современных поэтических текстов может быть осуществлен с учетом формирования новой оптики и поиска новых методов ее фокусировки.6 Одним из ключей к пониманию субъекта является обращение к поэтическому видению, или к поэтической точке обзора, что связано с традиционным терминологическим определением лирического субъекта как «носителя речи, а также основной (объемлющей) точки зрения на мир и оценки в лирическом художественном произведении».7 Трансформация поэтической оптики – от нерасчлененности в фольклоре «я» и «другого» к «двуплановому видению себя и изнутри, и со стороны» с точки зрения до конца не объективируемого «другого» в лирике XIX–XX веков8 и вплоть до аннигиляции («минус-я») или, напротив, максимального акцентирования «я» как репрезентанта «другого» в авангарде («я-все») – позволяет поставить вопрос о формировании поэтической точки зрения на современном этапе.

Учитывая пристальное внимание к вопросу взгляда, участвующего в процессе обретения себя / отчуждения от себя, сформулированного в психоаналитической оптике Ж. Лакана, мы обратимся к его теории в аспекте участия перспективы (точки зрения / обзора) в организации поэтического субъекта. Интересующая нас проблема соотношения субъекта и объекта раскрывается у Ж. Лакана в связи с вопросом об идентификации и трансформации субъекта, соотносящего себя с неким образом (удовольствие, связанное с видением себя ребенком в зеркале), что приводит к катастрофическому прозрению бытия «один на один с собой» и драматическому осознанию раздвоенности («Я-там», «Я-здесь»), ибо «я сам по себе есть только вне себя».9 Собственное я субъекта – это и Другой, и чужое я, ← 144 | 145 отчужденное от него, поскольку процедура отчуждения является результатом включения в собственную психическую структуру внешнего.

Согласно Ж. Лакану, взгляд выступает в роли «привилегированного объекта»:

В отношениях, определяемых зрением, объект, от которого зависит фантазм, на котором повис мерцающий, колеблющийся субъект, – это взгляд. Его привилегированность – как и то, благодаря чему субъект так долго мог заблуждаться, себя в этой зависимости полагая, – связана с самой структурой его.10

Именно «неуловимость» и «эфемерность» взгляда формирует иллюзию сознания, «будто оно видит, как оно себя видит».11 Субъект воображает, словно он является источником видения и может управлять им, будучи при этом объектом для взглядов других, для которых он становится зрелищем. Более того, взгляд – это не средство, с помощью которого субъект господствует над объектом, напротив, объект обладает господством над взглядом, субъект же наслаждается не процессом контроля или идентификации, а захваченностью объектом-взглядом.12

Применительно к поэтическому видению можно обозначить такую процедуру как совмещение дистанцированного наблюдения субъекта за объектом с неизбежной «захваченностью» этим объектом, становящимся источником искомого опыта поэзии.13 «Разделенный» субъект поэтического текста становится зрелищем для самого себя, поэтому здесь можно говорить не о пассивной «захваченности» объектом взгляда, а о рефлексивности точки зрения поэта, которая, будучи обращена на себя, становится авторефлексивной.

Говоря об особенности поэтической точки зрения, необходимо отметить, что понятие перспективы возникает в области изобразительных искусств и определяет оптическое изменение форм, размеров, окраски и пропорций предметов на расстоянии. Войдя в область социальных и гуманитарных наук, перспектива начинает обозначать позицию, или точку зрения, наблюдателя / говорящего по отношению к описываемому объекту. Процесс выстраивания точки зрения говорящего при интерпретации объекта определяется как перспективизация.

Перспектива и точка зрения являются одними из базовых в нарратологии и в когнитивной лингвистике. В нарратологии выделяются несколько подходов к определению точки зрения (англ. point of view). Согласно Б.А. ← 145 | 146 Успенскому, под точками зрения понимаются позиции, с которых ведется повествование в художественном произведении, и они рассматриваются «в идейно-ценностном плане, в плане пространственно-временной позиции лица, производящего описание событий (т.е. фиксации его позиции в пространственных и временных координатах), в чисто лингвистическом смысле (ср., например, такое явление, как «несобственно-прямая речь»)», что соответствует плану идеологии, плану фразеологии, плану пространственно-временнóй характеристики и плану психологии.14 Во избежание визуальных коннотаций, свойственных термину точка зрения, Ж. Женетт вводит термин фокализация (фр. focalisation – фокусирование), который восходит к понятию К. Брукса и Р.П. Уоррена фокус наррации (англ. focus of narration) и понимается в значении, близком к принятому Б. А. Успенским: организация выраженной в повествовании точки зрения, предполагающей донесение ее до зрителя или читателя.15 В. Шмид дает следующее определение точки зрения – это «образуемый внешними и внутренними факторами узел условий, влияющих на восприятие и передачу событий», а под перспективой (нем. Perspektive ‘перспектива’ или Erzählperspektive ‘повествовательная перспектива’) понимает «отношение между […] точкой зрения и событиями».16 При этом, согласно В. Шмиду, объектом точки зрения могут быть повествуемые события, она включает в себя акты восприятия и передачи событий, различение которых необходимо, поскольку сообщение событий нарратором может отличаться от того, как он их воспринимает, а также различные планы (пространственный, идеологический, временной, языковой и перцептивный).17

Перспективизация, или перспектива (англ. perspectivization, perspective) в когнитивной лингвистике является дискурсивным механизмом конструирования объекта18 с точки обзора говорящего / наблюдателя с учетом точек обзора других участников коммуникации и позволяет воспринимать реальность с учетом разных точек обзора.19 Теория точки наблюдения, точки зрения, или точки обзора (англ. vantage theory), сформулированная ← 146 | 147 Р. Маклори при обращении к проблеме категоризации цвета в языке (эта категория возникает на пересечении устойчивых координат, таких как яркость, насыщенность, оттенок, и подвижных, основанных на индивидуальном восприятии цветовых сигналов), представляет собой

[…] связь между фиксированной и подвижной координатами в окружающем физическом пространстве и способами его восприятия и познания. Пересечение координат во внешней реальности и в сознании образует точку зрения.20

Несмотря на наличие общих черт в понимании перспективы и точки зрения (обзора) в нарратологии и в когнитивной лингвистике (субъективная точка зрения повествователя и субъективация говорящего; выделение субъектных «слоев», или «сфер», и разных форм адресованности текста в зависимости от разграничения точек зрения), можно выделить и некоторые особенности, характерные для когнитивного подхода и представляющие интерес при анализе поэтического текста. Во-первых, ориентация говорящего при конструировании объекта на точки обзора других участников коммуникации и координация с ними, а также с коммуникативной ситуацией. Во-вторых, прагматический аспект перспективизации, направленный на изучение субъективных и актуальных (протекающих в данный момент) закономерностей функционирования языковых единиц, что определяется необходимостью «запечатлеть момент непосредственного восприятия поэтом явлений мира – внешнего и внутреннего».21 В-третьих, динамичность перспективы, выстраивание которой сходно с ориентированием в пространстве и перемещением между фиксированными и подвижными координатами.

Учитывая такие факторы поэтического дискурса как автокоммуникативность,22 когда в роли и отправителя, и получателя информации выступает поэтический субъект; «синхронность», характерную для адресата-слушателя23 и отражающую установку на преодоление границ между письменным и устным модусами с целью преодоления пространственно-временной дистанции; а также смысловую динамику и множественность интерпретаций, продуктивным для анализа точки обзора поэтического субъекта видится обращение к когнитивно-прагматическому подходу.

Если когнитивным механизмом, лежащим в основе традиционной коммуникации, является точка зрения, или точка обзора, то можно обозначить механизм, характерный для поэтической автокоммуникации, как размывание точки обзора, поскольку здесь в процессе конструирования образа объекта и выстраивания перспективы участвует только отправитель, выступающий и в роли получателя. Пользуясь терминологией Ж. Лакана, можно сказать, что, если традиционная коммуникация связана с интегрированием ← 147 | 148 себя в символическую систему языка и, следовательно, «реализацией» субъекта посредством речи, что опирается на существование Другого,24 то в автокоммуникации интеграция в символическую систему языка связана с поиском единства, где субъект идентифицирует себя с Другим (внешней точкой обзора), и, одновременно, дистанцируется от него. Он выстраивает перспективу, в которую вводятся разные точки обзора, обладающие гипотетической способностью сойтись в одну точку при определенном ракурсе.

В тексте «задевают смутно касаясь кружат» К. Корчагина (2012) отмечается повышение автокоммуникативности за счет совмещения показателей прагматической определенности и неопределенности (неопределенные местоимения, синтаксическая компрессия и синтаксическая редукция). Маркерами прагматической неопределенности здесь становятся неопределенные местоимения, среди основных «функций» которых выделяется указание на неизвестность референта участникам коммуникативной ситуации. Они выступают в роли пропусков слов, своеобразных лакун, концептуализированных в тексте:

задевают смутно касаясь кружат

какие-то точки и пелена за ними

и не то что надвигается но как-то

вплотную кто бы ни появился

поднимаются кверху колонны хотя.25

Здесь отмечается «движение» по семантической карте26 от референтных местоимений какие-то, как-то, отсылающих к конкретным объектам, существующим в реальной действительности, к нереферентному местоимению кто бы ни, обладающему отрицательной поляризацией и тяготеющему к отрицательному контексту. Такая направленность маркирует стремление автора к разрушению референциальных связей между именами и объектами в реальной действительности. Пропуски слов и замена их неопределенными местоимениями становятся аттракторами, притягивающими внимание читателя и инициирующими его стремление разгадать скрытую пресуппозицию: какие-то точки и пелена за ними / и не то что надвигается но как-то / вплотную.

Интересно отметить отличие неопределенной референции в текстах начала ХХ века и начала ХХI века. Так, в стихотворении «Послушайте!» В. Маяковского (1914) наблюдается отличный от предыдущего текста вектор движения по семантической карте:

Послушайте! Ведь, если звезды зажигают –

значит – это кому-нибудь нужно? ← 148 | 149

Значит – кто-то хочет, чтобы они были?

Значит – кто-то называет эти плевочки жемчужиной?27

Точкой отсчета здесь становится нереферентное местоимение в ирреальной предикации. В тексте Маяковского к такому «невыбранному» референту относится местоимение кому-нибудь. Далее употребление референтного, неизвестного говорящему местоимения кто-то обозначает движение к большей степени определенности, что маркируется повторным употреблением его в тексте. Затем в текст вводится местоимение кому-то, наделяемое свойствами референтности и известности говорящему:

А после

ходит тревожный,

но спокойный наружно.

Говорит кому-то:

«Ведь теперь тебе ничего?

Не страшно?

Да?!»28

Возможность обозначения местоимения кому-то как известного говорящему возникает в связи с детализацией коммуникативной ситуации успокоения, оформленной с помощью вопросительных конструкций и употребления личного местоимения тебе. Переход от местоимения, употребленного в нереферентной функции, к референтному местоимению отражает стремление автора к созданию первичного шокового, «остраняющего» эффекта, направленного на читателя. В дальнейшем ситуация меняется для отправителя сообщения, обретая некую прагматическую определенность, но остается по-прежнему неизвестной читателю, благодаря чему подчеркивается контрастность оппозиции «поэт – читатель», характерной для авангардной коммуникации (ср. с понятием «эстетической вещи» или «минус-адресата»).29

Хотя оба текста используют неопределенные местоимения для создания эффекта ускользающей, не(до)оформленной поэтической ситуации, здесь необходимо разграничивать использование неопределенности как приема остранения и формирование неопределенной ситуации с помощью неопределенных форм.30 Если в тексте Маяковского поэт выступает в роли демиурга, способного с легкостью изменить координаты ситуации и степень ее определенности и доминирующего над читателем в ситуации «отрицательной коммуникации», то текст Корчагина пронизан постутопическим ощущением неопределенности реальности и распадения связей между ее объектами и отсылающими к ним словами. ← 149 | 150

Эффект распадения связей не только между именем и объектом, но и связей внутри самого поэтического субъекта возникает за счет смены дейктического центра. Говоря о персональном дейксисе относительно конструирования точки обзора поэтическим субъектом, важно отметить, что в поэтическом тексте

[…] прямой разговор от имени лирического я нимало не обязателен. Ведь в лирике авторское сознание может быть выражено в самых разных формах – от персонифицированного лирического героя до абстрактного образа поэта, включенного в классические жанры, и, с другой стороны, до всевозможных «объективных» сюжетов, персонажей, предметов, зашифровывающих лирического субъекта именно с тем, чтобы он продолжал сквозь них просвечивать.31

Принимая во внимание особенность перспективизации в поэтическом тексте, которая строится на совмещении дистанцированного наблюдения субъекта за объектом и «захваченности» этим объектом, осуществляемой не пассивно, а рефлексивно и авторефлексивно, можно интерпретировать все грамматические формы лица (личные и притяжательные местоимения, личные формы глагола) как «ипостаси» поэтического субъекта.

Отстраненное обозначение субъекта местоимением множественного числа третьего лица (не дает им горящий пух во весь),32 в которой субъект сам отчуждается от себя, создавая даже не ты-, а максимально дистанцированную они-форму, сменяется формой псевдо-единения субъекта и объекта, отправителя и получателя сообщения (будет нас трое и спины соприкоснутся; на уже не принадлежащей нам высоте). Псевдо-единение связано с нестандартным употреблением поэтического мы,33 которое обозначает не общность поэта и читателя либо круг близких людей, но, возникая в конструкции с гипотетическим значением (даже если / будет нас трое), выражает такое состояние альтернативного мира, которое не может быть реализовано в данной ситуации. Эта невозможность любой формы мы связана с отчуждением самого поэтического я, одновременно находящегося на двух полюсах (они – мы)34 и не принадлежащего ни одному из этих полюсов.

Выражение децентрированной, распадающейся коммуникативной ситуации в современной поэзии часто реализуется с помощью сдвига дейктического центра. Например, в тексте «Другой фотограф» (2009) Д. Григорьева авангардный поэтический дискурс балансирует на грани монологической (способ оформления) и диалогической (маркеры персонального дейксиса) речи. Оппозиция «я – не я» выражается с помощью дейктических средств и организует диалог, который является композиционным центром текста: ← 150 | 151

Я снимал разрушенное небо,

синие кирпичи, снежные заплаты,

Я снимал то, чего не было, –

так говорит и щелкает аппаратом. –

Вот снимок девушки, вот дорога,

над ними сплошные дожди,

я могу даже снять Бога,

Только ты отсюда уйди:

ты не влезаешь в кадр,

нарушаешь композицию, закрываешь вид,

тебе здесь делать нечего», –

так он мне говорит…

А потом щелкает в траве кузнечиком,

листьями над головой шумит.35

Дейктические средства обозначают смену дейктического центра как принцип структурирования субъекта текста. «Динамика дейксиса» организует смену фокусов: общая точка обзора (Я снимал разрушенное небо; Я снимал то, чего не было), задаваемая отправителем как субъектом коммуникации, меняется, перемещаясь от обобщенного Я адресата и адресанта к дистанцированию их посредством глагольных форм третьего лица (так говорит и щелкает аппаратом). Дальнейший переход от Я к я приводит к очередной смене перспективы с помощью снижения «сакрального статуса» субъекта. Написанное с прописной буквы местоимение Я, которое изначально задавало общую точку обзора и коммуникации, становится точкой бифуркации при переходе от прописного написания «сакрального» Я – к строчному «профанному» я. Описывая соотношение пары Ты – ты, Н.М. Азарова отмечает наличие «некоего паритета грамматических и лексических значений, а также снятие оппозиции ты – Ты на основе концептуализации грамматической семантики (семантики адресата)».36 Таким образом, амбивалентность пары Я – я включает как противопоставление сакрального – профанного, так и схождение их в точке адресата и адресанта (диалог отправителя с самим собой и с получателем).

Постоянная смена шифтеров маркирует изменение точки обзора адресанта и невозможность фокусирования определенной точки обзора адресатом. Постоянная динамика точки обзора выражает основные цели отправителя – поиск и невозможность окончательного структурирования субъектом собственного я и сдвиг сфокусированной точки обзора адресата за границы текста – на реальность, воспринимаемую как зыбкая и неустойчивая. ← 151 | 152

В книге „Spolia“ (2015) М. Степановой ключевым приемом становится неконвенциональное использования дейктических элементов в недейктической функции:

если собрать в кучу,

было сказано вот что –

она не способна говорить за себя,

потому в ее стихах обязательны рифмы

и фальсифицируются отжившие формы […]

где ее я, положите его на блюдо

почему она говорит голосами

(присвоенными, в кавычках:

у кого нет я, ничего присвоить не может, у кого нет я, будет ходить побираться,

подражать углу, коту, майонезной банке,

и все равно никто ему не поверит)

я бублик, я бублик, говорит без-себя-говорящий.

у кого внутри творожок, у меня другое

у кого внутри огого, натура, культура,

картофельные оладьи, горячие камни,

а у меня дырка, пустая яма

я земля, провожаю своих питомцев […]

у кого нет я,

может позволить себе не-явку,

хощет отправиться на свободку.37

Вероятно, в тексте воспроизводится коммуникативная ситуация экзамена в Литературном институте, которая символически выражается как агональная ситуация за счет формирования оппозиции ближнего (проксимального) и дальнего (экстремального) дейксиса (я – она), усложняемой с помощью неконвенционального использования маркера персонального дейксиса я в недейктической функции.

Изначально в тексте создается эффект распадения я на форму третьего лица она, возвратное местоимение себя и притяжательное ее (она не способна говорить за себя, / потому в ее стихах обязательны рифмы). Это распадение целостности выявляется из контекста, когда неспособность говорить обозначает даже не молчание, но неправильную форму говорения рифмами, т.е. не принятую в данной дискурсивной ситуации проекцию своего я через воспроизведение чужих смыслов. Рифма, обладающая свойствами регулярности, заданной схематичности, с одной стороны, становится знаком отжившей поэтической формы, но, с другой, обнажает проблему саморефлексии субъекта, ← 152 | 153 возникающую в ситуации сопротивления формы. Эта неспособность говорить за себя и приводит к диссонансу, внутреннему конфликту, лежащему у истоков заданного в стихотворении движения от целостности, не знающей дифференциации, к разграничению различных аспектов своего я.

Близкая ситуация «пробуждения» поэтического я от «солипсистского самоотражения» анализируется на материале поэзии Е. Шварц в работе Х. Шталь.38 Это позволяет сделать вывод, с одной стороны, о наличии общей тенденции к «принятию инаковости, замещающей первоначально предположенную им [лирическим я] имманентность», характерной для современной поэзии,39 но, с другой, о последующем стремлении к преодолению этого разрыва (у Е. Шварц) и, напротив, усугублению его (у М. Степановой).

Интенциональность поэтического субъекта реализуется за счет употребления маркера персонального дейксиса (я) в недейктической функции (где ее я, положите его на блюдо; у кого нет я, ничего присвоить не может, / у кого нет я, будет ходить побираться), использования интертекстуальных элементов (я земля, провожаю своих питомцев), фраз, сходных с «речевой разорванностью» душевнобольных, или «шизофазией» (я бублик, я бублик). Оксюморонное определение говорит без-себя-говорящий может быть интерпретировано как характеристика субъекта, формирующегося в ситуации одновременного отказа-от-говорения и невозможности не-говорения. Говорение оказывается своеобразной поэтической оптикой, противопоставленной молчанию как дословесной недифференцированной целостности, той перспективой, благодаря которой субъект может дистанцироваться от своего я и, одновременно, утратой собственного я, его «выговариванием». Неразрывность и процессуальность обретения себя и отчуждения от себя, самоидентификации и дистанциирования подчеркивается словообразовательными (компрессивная «словесная конструкция», образованная с помощью дефисов) и грамматическими средствами (причастие) самоопределения субъекта: без-себя-говорящий.

Проведенный анализ позволяет выделить определенный тип субъекта, характерный для ряда поэтов и отражающий одну из тенденций поэзии 1990-х – 2010-х гг. Обозначение такого субъекта как отчужденного опирается на особую оптику, формируемую относительно базовой поэтической автокоммуникации и когнитивного механизма размывания точки зрения. Употребление термина отчужденный восходит к лакановскому понятию отчуждения, являющемуся результатом «расщепления» субъекта, которое происходит в результате выбора между смыслом (произведенным означающим) и бытием.40 Отчужденный субъект, по Ж. Лакану, выбирает смысл, в силу чего ли ← 153 | 154 шается биологического опыта, т.е. внутреннего, чувственного функционирования. Платой за выбор смысла становится «пропажа субъекта, его мерцание, смысловые провалы»,41 что связано с господством означающего.

Вслед за отказом от миметической иллюзии в искусстве начала ХХ века отказ от иллюзии целостности, возникший уже в начале прошлого столетия, проецируется и на структуру субъекта. В современной ситуации девальвации означающего субъект уже не стремится к поиску целостности, но находится в состоянии сознательной дисперсии собственного я в отношениях и с Другим, и с языком. Это отчуждение означает уже не только расщепление мышления и бытия, участвующее в учреждении субъекта, но расщепление самоидентификации и дистанцирования (ср. неконвенциональное использование дейктических элементов у М. Степановой), разделение субъекта лингвистическим выбором самоопределения (ср. смена дейктического центра у Д. Григорьева). Невозможность определения субъекта в категориях собственного самосознания приводит, по Ж. Лакану, к необходимости вовлечения точки обзора Другого, задающего перспективу внешнего поля. Но в современной поэзии и эта перспектива деформируется, становясь максимально неопределенной (ср. неопределенную референцию у К. Корчагина), нарушая возможность самоопределения субъекта как в отношении к Другому, так и в цепочке означающих.

Выявленные способы формирования субъекта связаны как с его попыткой освободиться от статуса зрелища – объекта для взглядов других, так и с дальнейшим движением по траектории утраты господства не только над означающим, но и над собственной точкой обзора (или взглядом), выступающей в роли доминирующего оптического и смыслообразующего инструмента.

Литература

Азарова, Н. (2010): Язык философии и язык поэзии – движение навстречу (грамматика, лексика, текст). М.

Азарова, Н. (2019): Новые проблемы старого «мы» // Russian Literature: Формы субъекта в новейшей русской поэзии (спец. вып.) [в печати для 2019 г.].

Апресян, Ю. (1986): Дейксис в лексике и грамматике и наивная модель мира // Семиотика и информатика. Вып. 28. М. 5-33.

Белоус, В. (2013): От символизма к концептуализму и… далее (Поэтическое самовыражение как форма современного сознания) // Шталь Х. / Рутц, М. (ред.): Имидж, диалог, эксперимент – поля современной русской поэзии. München / Berlin / Washington 261-272.

Бройтман, С. (2008): Лирический субъект // Тамарченко, Н. (ред.): Поэтика: словарь актуальных терминов и понятий. М. 112-114. ← 154 | 155

Бюргер, П. (2014): Теория авангарда. Пер. с нем. С. Ташкенова. М.

Вестстейн, В. (2013): «Бронзовый век» русской поэзии: кто войдет в канон? // Шталь Х. / Рутц, М. (ред.): Имидж, диалог, эксперимент – поля современной русской поэзии. München / Berlin / Washington. 59-63.

Григорьев, Д. (2009): Другой Фотограф. М.

Гинзбург, Л. (1964): О лирике. М. / Л.

Женетт, Ж. (1998): Фигуры. В 2 тт. Т. 1. Пер. с франц. Е. Васильевой, Е. Гальцовой, С. Зенкина и др. М.

Ирисханова, О. (2014): Игры фокуса в языке: семантика, синтаксис и прагматика дефокусирования. М.

Ковтунова, И. (2006): Категория лица в языке поэзии // Красильникова, Е. (отв. ред.): Поэтическая грамматика. Т. 1. М. 7-72.

Корчагин, К. (2012): Лучникам и гоплитам // Воздух. 3-4, 2012. http://www.litkarta.ru/projects/vozdukh/issues/2012-3-4/korchagin/view_print/ (5/02/2018).

Лакан, Ж. (1998): Работы Фрейда по технике психоанализа. Семинары: Кн. 1. Пер. с франц. М. Титовой, А. Черноглазова. М.

Лакан, Ж. (1999): «Я» в теории Фрейда и в технике психоанализа. Семинары: Кн. 2. Пер. с франц. А. Черноглазова. М.

Лакан, Ж. (2004): Четыре основные понятия психоанализа. Семинары: Кн. 11. Пер. с франц. А. Черноглазова. М.

Лаку-Лабарт, Ф. (2015): Поэзия как опыт. Пер. с франц. Н. Мавлевич. М.

Левин, Ю. (1998): Избранные труды. Поэтика. Семиотика. М.

Лотман, Ю. (1992): Избранные статьи: В 3 тт. Т. 1.: Статьи по семиотике и топологии культуры. Таллин.

Маяковский, В. (1955): Полное собрание сочинений: В 13 тт. Т. 1. М.

Падучева, Е. (2010): Семантические исследования: Семантика времени и вида в русском языке. Семантика нарратива. М.

Рутц, М. (2013): «Каноны» современной русской поэзии. Наблюдения и перспективы // Шталь Х. / Рутц, М. (ред.): Имидж, диалог, эксперимент – поля современной русской поэзии. München / Berlin / Washington. 37-58.

Соколова, О. (2015): Дискурсы активного воздействия: теория и типология: Дис. докт. филол. наук. М.

Степанова, М. (2015): Spolia. М. http://gefter.ru/archive/12647 (2/02/2018).

Успенский, Б. (1995): Поэтика композиции // Успенский, Б.: Семиотика искусства. М. 9-218.

Шапир, М. (1995): Эстетический опыт XX века: авангард и постмодернизм // Philologica. Т. 2 (3-4), 1995. 136-143.

Шмид, B. (2003): Нарратология. М.

Шталь, Х. (2013): «Поминальная свеча» Елены Шварц – поэтика трансцендентирования // Шталь Х. / Рутц, М. (ред.): Имидж, диалог, эксперимент – поля современной русской поэзии. München / Berlin / Washington. 435-450.

Шталь, Х. / Рутц, М. (2013): Имидж, диалог, эксперимент – поля современной русской поэзии // Шталь Х. / Рутц, М. (ред.): Имидж, диалог, эксперимент – поля современной русской поэзии. München / Berlin / Washington. 3-34. ← 155 | 156

Haspelmath, M. (1997): Indefinite pronouns. Oxford.

Langacker, R. (1987): Foundations of Cognitive Grammar. Vol. 1. Stanford.

MacLaury, R. (1995): Vantage theory. In: Taylor, J. et al. (eds.): Language and the Cognitive Construal of the World. Berlin / New York. 231-276.

McGowan, T. (2003): Looking for the gaze: Lacanian film theory and its vicissitudes. In: Cinema Journal. Vol. 42 (3), 2003. 27-47.

Perloff, M. (1999): The Poetics of Indeterminacy: Rimbaud to Cage. Evanston, Illinois.

Taylor, J. (1995): Introduction: on constructing the world. In: Taylor, J. et al. (eds.): Language and the Cognitive Construal of the World. Berlin / New York. 1-21. ← 156 | 157 →


1 Исследование выполнено за счет гранта Российского научного фонда (проект №14-28-00130) в Институте языкознания РАН.

2 Бюргер (2014).

3 Там же, с. 124.

4 Шталь / Рутц (2013, с. 5).

5 Вестстейн (2013, с. 63).

6 Ср. различные междисциплинарные подходы к анализу современной поэзии: в социологическом (Рутц 2013), философском (Азарова 2010; Шталь 2013; Белоус 2013) и др. аспектах.

7 Бройтман (2008, с. 112-113).

8 Там же, с. 114.

9 Лакан (1998, с. 62).

10  Лакан (2004, с. 93).

11  Там же.

12  McGowan (2003, p. 33).

13  Ср. с высказыванием Ф. Лаку-Лабарта о поэзии П. Целана как опыте, понимаемом в точном этимологическом значении experiri – «прохождение через опасность» – и ни в коем случае не в значении «доподлинно случившегося, имевшего место в жизни» (Лаку-Лабарт 2015, c. 28).

14  Успенский (1995, с. 9, 15).

15  Женетт (1998, с. 205).

16  Шмид (2003, с. 121).

17  Там же, с. 121-126.

18  Конструирование и перспективизация являются базовыми когнитивными процессами, лежащими в основе прагматического конструирования. Конструирование (англ. construal) как способность выбора отправителем определенных способов выражения информации постулирует активную роль говорящего в организации «своего мира» (Taylor 1995, p. 4) и опирается на механизмы акцентирования, или фокусирования, и сдвига, или дефокусирования / перефокусирования. В основе этих механизмов лежат базовые принципы существования и развития языка – установка на стабилизацию, упорядочивание и мобилизацию, расширение возможностей.

19  См. Langacker (1987, p. 126); Ирисханова (2014, с. 56).

20  MacLaury (1995, p. 269).

21  Ковтунова (2006, с. 8).

22  Лотман (1992, с. 76-77).

23  Падучева (2010, с. 214).

24  Лакан (1999, с. 332).

25  Корчагин (2012).

26  Классификация местоимений русского языка, предложенная М. Хаспельматом (Haspelmath 1997).

27  Маяковский (1955, с. 60).

28  Там же.

29  Подробнее об авангардной коммуникации см.: Шапир (1995); Соколова (2015).

30  Ср. с различными подходами к формированию неопределенности в поэтических системах У. Стивенса и Т.С. Элиота (Perloff 1999, p. 21-22).

31  Гинзбург (1964, с. 5-6).

32  Здесь и далее примеры из текста «задевают смутно касаясь кружат» (Корчагин 2012).

33  О поэтическом мы см.: Левин (1998); Азарова (2019).

34  Ср. противопоставление проксимального и экстремального дейксиса (Апресян 1986, с. 275).

35  Григорьев (2009, с. 65).

36  Азарова (2010, с. 121).

37  Степанова (2015).

38  Шталь (2013, с. 439).

39  Там же.

40  Лакан (2004, с. 275).

41  Там же, с. 263.