Show Less
Restricted access

По(с)ле стихов.

О некоторых тенденциях в современной русскоязычной поэзии (на материале А. Сен-Сенькова и группы «Орбита»)

Series:

Massimo Maurizio

В русскоязычном поэтическом пространстве последней четверти века можно наблюдать целый ряд тенденций писательских стратегий, так или иначе направленных на определение места и роли пишущего (но не только) субъекта в мире возникших после крушения СССР «сценариев» (Кукулин). На примере творчества А. Сен-Сенькова и группы «Орбита» мы обращаем внимание на выразительные, формальные и композиционные средства, с помощью которых авторы пытаются снова ре-индивидуализировать (Кузьмин) личное высказывание и модальности самовыражения в контексте «постправды» и «текучей» современности.

Show Summary Details
Restricted access

Заключение

Заключение

Extract

Литература после 1990-х гг. стремилась к новым ориентирам для дефиниции своей идентичности, прежде всего через поиски собственной индивидуальной выразительной манеры; отрицание предыдущей традиции было обусловлено не столько естественным для любого культурного процесса желанием обновления предшествующего канона, сколько невозможностью оперировать в новом контексте старыми методами и – что важнее – функционировавшими в предыдущей парадигме языками: поэзия ведь прежде всего – упражнение во владении актуальной для пишущего в первую очередь, самодовлеющей речью.1

Глобально описать эволюцию этих поисков или задачи современной поэзии, наверное, невозможно из-за бесконечных, одновременно развивающихся направлений и индивидуальных подходов, особенно если учесть оторванность постсоветской культуры от хода исторических и ←91 | 92→ социальных процессов своего времени. Неслучайно самое, пожалуй, репрезентативное объединение молодых авторов (не поэтов, не прозаиков) той поры, «Вавилон», не ставило перед собой никаких общих эстетических задач и не выдвигало никаких общих деклараций, а просто собрало вокруг себя писателей по поколенческому принципу (одноименный альманах представлял тексты «молодых авторов»). Кроме того, ответ на такие общие вопросы и не входил в цели этой работы.

Тем не менее описанные в ней тенденции представляются мне показательными для ситуации, в которой бытует современный поэт: обусловленное отсутствием общепринятых социальных и ценностных ориентиров стремление к ре-индивидуализации литературного творчества в первой половине 1990-х гг. отражало необходимость разработки инструментария, пригодного для (само)рефлексии и осознания окружающей реальности и в конечном итоге для определения себя как субъекта.

За прошедшую четверть века, наверное, исчерпывающей картины не сложилось, отнюдь не только в литературе, и окружающая реальность не стала понятнее или менее зловещей, но, безусловно, сегодня можно говорить об устоявшихся поэтиках и вообще о том, что некоторые писатели (наряду с анализируемыми на предыдущих страницах можно перечислить еще несколько десятков) нашли персональный выход из тупика, путь к выражению собственного отношения к окружающей действительности. Другими словами, можно констатировать завершение еще одного этапа литературной эволюции как «смены систем».2

В свете этого слияние стихотворной и прозаической парадигм, обращение к разнокодированности и мультикультурализму (через полисемиотичность) являются способами косвенного отражения этого отношения.

При разнице в концепциях и конкретных результатах рассмотренных писательских модальностей, можно констатировать некую общую тенденцию к прозаизации стихотворного текста, в том числе через обращение к максимально гетерогенным языковым моделям, что имплицитно свидетельствует о неэффективности единой системы для исчерпывающего описания личного пространства автора, как доказывает тенденция последнего времени к сотрудничеству с музыкантами и вообще представителями «других искусств».

Это обусловлено, с одной стороны, девальвацией культуры как институции и культурного артефакта как эстетически значимого продукта, а с другой стороны, потребностью в понятийно и мировоззренчески упрощенной модели апеллирования к культурным референтам. В этом смысле обращение к массовой культуре прошлого помогает определять ←92 | 93→ модусы и векторы собственной аффективно-переживательной сферы и – что для читателя важнее – способы ее передачи.

Если принять тот факт, что поэзия после Бродского не «обязательно должна быть антиромантической: она просто другая. Она уже вне романтического уговора»3, то в современной ситуации она не обязана быть ничем, не обязана укладываться ни в какие рамки. Дискредитация советского прошлого постмодернистами привела к недоверию к любому языку и к любому дискурсу, в том числе (в контексте постсоветской культуры) к самому постмодернизму. Перенасыщенность языков, метаязыков, культурных напластований и симулякров, которую застали начинавшие в первой половины 1990-х писатели, парадоксальным образом несла в себе зачатки большей свободы в выборе выразительных модусов и средств.

В конечном итоге, эта ситуация способствовала в случае многих писателей, дебютировавших на стыке 1980-х и 1990-х годов, нахождению собственного «ре-индивидуализированного» голоса, в том числе через формализацию поисков новых коммуникативно-экспрессивных модальностей, воплощающихся в тотальном произведении, максимально открытом поступающим извне импульсам. Творчество рассмотренных авторов, как мне кажется, и дает «образцы не хорошей, правильной, культурно насыщенной речи, а речи уместной и ясной при отсутствии общего культурного багажа».4

В этом смысле повествовательный верлибр служит способом передачи речи оригинальной и «уместной»; широта применения в современной поэзии именно этого метра свидетельствует о желании начинать с чистого листа, без запинок и метапоэтических «обязанностей».

You are not authenticated to view the full text of this chapter or article.

This site requires a subscription or purchase to access the full text of books or journals.

Do you have any questions? Contact us.

Or login to access all content.