Show Less
Open access

Субъект в новейшей русскоязычной поэзии – теория и практика

Series:

Edited By Henrieke Stahl and Ekaterina Evgrashkina

В новейшей русскоязычной поэзии субъект снова стал актуальным, проявляя себя как одну из наиболее продуктивных и новаторски реализуемых категорий. Характерны формы субъекта лишь едва намеченного, либо непрерывно меняющегося, как Протей, либо выстраивающего себя заново под влиянием мгновения или ситуации. Общие парадигмы этих форм можно назвать «транссубъектностью», «метасубъектностью» и «сверхсубъектностью». Книга призвана дать толчок обновлению теории и методологии изучения субъектности в поэзии. Взаимодействие литературоведческой практики с лингвистическими, когнитивными теориями, с новейшей западной теорией лирики, а также с философскими концепциями делает возможным многосторонний подход к сложным феноменам современной русскоязычной поэзии.

Show Summary Details
Open access

Сопричастная субъективность в современной русской «непрозрачной» поэзии (Галина Заломкина (Самара))

Галина Заломкина (Самара)

Сопричастная субъективность

в современной русской «непрозрачной» поэзии

При всем разнообразии подходов к пониманию субъективности неизменно релевантным остается ее изолирующий характер. Субъективность, прежде всего, предполагает сугубо индивидуальное восприятие внешнего мира, уникальный опыт, сохраненный в сознании одного человека, доступный в своем своеобразии только ему и не подлежащий всеобъемлющей трансляции. Субъективность обусловливается квалиа человека – индивидуальными свойствами восприятия окружающего, «тем, как вещи выглядят для нас […] особенностями сознательного опыта».1 Д. Деннетт выделил четыре признака квалиа, объясняющие отгораживающий характер субъективности:

Квалиа полагаются такими свойствами ментальных состояний субъекта, которые (1) невыразимы, (2) изначально присущи, (3) персональны, (4) прямо или непосредственно постижимы в сознании.2

Проблема замкнутости субъекта – одна из основополагающих тем поэзии, культивируемая вплоть до солипсизма, что стало особенно ощутимо в современных обстоятельствах поиска новых форм и предназначений поэтического слова. Однако обратное устремление – к преодолению барьеров субъективности – может быть обнаружено в новейшей русской поэзии, даже в ее «непрозрачной» области, по первому впечатлению, менее всего нацеленной на растолковывание квалиа.

Определение «непрозрачный» употребляется здесь по отношению к особому способу поэтического высказывания, обозначаемому исследователями как «трудная поэзия»,3 «нелинейная поэзия», «ненарративная поэзия»,4 «медленное письмо».5 Для поэтов этой стилистики (А. Драгомощенко, А. Парщиков, А. Глазова, Ш. Абдуллаев, А. Уланов, Н. Звягинцев, А. Сен-Сеньков, С. Снытко, С. Соловьев, Е. Суслова и др.) характерна многомерность взгляда, позволяющая пристально воспринять и приблизиться к пониманию сложности, тотальности и конечной непостижимости связей как во внешнем, так и во внутреннем мире. Основное свойство здесь – нелиней ← 289 | 290 ность лирического сюжета, резко затрудняющая логическое, эстетическое и эмоциональное считывание смыслов, каковые многократно умножаются за счет разнообразных языковых техник остранения.

Механизмы прямой репрезентации в поэзии как одной из разновидностей современного искусства заменяются мощнейшим информационным сжатием […]6

Дж. Эдмонд в определении «трудные поэты» (их творчество «обеспечивает альтернативу общепринятому поэтическому высказыванию»)7 объединяет А. Драгомощенко, Л. Хеджинян и Ян Ляня, принадлежащего к направлению, которое в китайском языке определяется как „mеnglong“ – «туманный, неясный, смутный». Для уяснения сущности поэтического письма, о котором я говорю, здесь важна сема недостаточной понятности из-за неполной прорисованности деталей-смыслов, которые возможно увидеть / понять лишь отчасти, в остальном – достроить или отгадать. К. Корчагин употребляет определение «непрозрачный» в таком смысле в обозначениях «непрозрачная речь», «непрозрачность текста», «непрозрачный смысл».8

Подобного рода «темный дикт»,9 как может показаться, мало приспособлен для преодоления неизбежной изоляции субъекта. Тем не менее попытка установления когнитивно-эмоционального контакта между двумя мирами сознаний, причем тесного, эмпатического, может быть обнаружена у вышеназванных поэтов. Формально она проявляется в употреблении грамматических форм первого лица множественного числа и, как представляется, выражает движение к специфической сопричастной субъективности – выстраиванию взгляда, в котором невыразимые, независимые, несравнимые, непосредственные переживания внешнего мира двух индивидуумов могут вступать в диалог, взаимопроникать и становиться общими. Этот процесс можно рассматривать как лирическую разновидность интерсубъективности, которая, по Гуссерлю, априорна монадически-замкнутому сознанию, стремящемуся к обнаружению Другого, к восприятию опыта Чужого, к «вчувствованию» (Einfühlung).10

Использование местоимения «мы» в лирике нового и новейшего времени традиционно нацелено несколько иначе, прежде всего на обобщение опыта группы людей или человечества в целом. Употребление форм первого лица множественного числа в значении «„я“ + „я“ („не-я“),11 союз Я и Ты»12 носит номинальный характер и подразумевает формы вполне при ← 290 | 291 вычной сопричастности, характерные для жанра любовного / дружеского послания. Частотность «мы» в «новой социальной поэзии» ограничивается обозначением «некой группы лиц, включая и говорящего, указанием на общность»,13 то есть модификации привычной расстановки субъективно-стей не происходит.

Характерная для «непрозрачной поэзии» предельная индивидуализация восприятия ставит под вопрос возможность резонансного взгляда, совместного переживания:

Видим, как «мы» расслаивается на «я» уравнений времени […]14

Мы, наше – скука и агрессия слипания.15

Но заострение внимания на негативных свойствах ощущения общности выводит «мы» из традиционного восприятия, маркирует его, детализирует механизмы сопереживания, подталкивает к поиску форм для него. В результате полностью вероятность ощущения эмоциональной и интеллектуальной совместности с другим не отрицается, развертываются специфические ее понимания:

Но ты и я – слишком отдельно. Ты со мной – нет, слишком уверенно там, где всегда свобода. Может быть, мое с твоим? предполагая, что я и ты сохраняем отдельность – но чем-то, входящим в нас, соприкасаемся – может быть, и пересекаемся?16

У Ш. Абдуллаева устойчива тема совместной прогулки или путешествия с другом, обеспечивающих контакт сознаний в неспешном созерцании, «в молчании братства»,17 замирании в зазоре времени-пространства и дающих в результате совместный опыт изменения восприятия в сторону гораздо большей чуткости:

Замедляем шаг, зараженные тишиной.

И всюду

дышит Оно. Что-то.

Легкая длительность […]18

В стихотворениях «Зверек» и «На стороне камней» эмпатия компании мальчишек, увидевших попавшее в капкан животное и коллекцию камней, не только сближает их квалиа, но и распространяется на объект восприятия:

Мы подбежали.

В его косых и розовых глазах вся местность уменьшалась.

И, ощутив нас, ← 291 | 292

он закричал – казалось,

что это наша близость ему вонзилась в спину.19

Наконец

мы насмотрелись вдосталь, мы вроде бы насмотрелись вдосталь,

но что-то невысказанное удерживало нас

и тянуло к ним, к соцветию камней.20

В результате «мы» объединяет субъективность наблюдающего с субъективностью наблюдаемого – неожиданной, труднозаметной, возможно, не существующей вовсе, а сконструированной. Создается эффект преодоления барьера квалиа:

[…] мы учимся видеть вне нас, где необретенное уже утрачено.21

Мы устремляем

бессмысленный, распыленный взгляд на дорогу, ухитряясь

не видеть ее, – может быть, именно так

она сама глядит на себя и вот-вот окажется невесомой,

как невидимый и чистый полет бесконечности,

которую мы тоже втянули в нашу игру:

там что-то есть, там нет ничего. Выбор

всегда за тобой.22

В текстах А. Драгомощенко дружеско-братский вариант со[вместного по]-знания приобретает черты древнегреческого симпосия: вполне в рамках традиционных форм «говорящий отождествляет себя […] с близкими друзьями […]»,23 игровым образом реставрируя архаическое растворение «я» в общности боевого отряда или дружеского круга.

Как бы то ни было,

в устье Исмена Периклимен настигает Амфиарая

(мы поднимается с мест. Ликуем, – победа, мы – Скопас […]24

Здесь, на пыльном, как дорога на Брацлав, балконе,

с ненавязчивым Olarra Reserva, постоянным, как

элементы Эвклида, мы говорили о том, кто впервые

сумел написать: «Они взошли на корабль крепкостнастный» […]25

Сопричастность сознанию отца или сына воспринимается как атрибут утраченного родового сознания: ← 292 | 293

Сегодня ночью

ты мне приснился. Шли сумерки […]

Мы были вместе, как в древнем мире,

где суть не нуждалась в отчислениях вести […]26

У А. Драгомощенко своеобразно работает философско-обобщающий смысл местоимения «мы», «когда местоимение указывает на всех, на неопределенное множество лиц».27 Констатации состояний мира и сознания, воспринимающего мир, носят остраняющий характер, проблематизируют привычки восприятия: лирический субъект, говоря «мы», делает читателя подчеркнуто сопричастным нелинейному, многомерному ходу мысли.

[…] мы как бы есть, но в самом сердце падения,

повисшего на конце иглы […]28

[…] если «сейчас» окружность, то где будем мы,

когда туман слепящий настигнет к полдню […]29

Сопричастность усложненной субъективности лирического героя может быть рассмотрена как психоделическое – измененное в сторону большей восприимчивости – состояние сознания, в котором трансформируются стандартные пространственно-временные координаты, кинетические закономерности, бесконечно малые и бесконечно большие величины смыкаются, элементы реальности предстают взаимопревращаемыми.

Слова их зеркальны. Не только слова, но и жесты.

Потому не в состоянии мы сдвинуться с места.

Потому на губах остывает паутина Атлантики,

А нам ее не смахнуть, поскольку мириады наречий

Текущих за пределы мгновения, уносят и нас,

Вместе с нами и с ними, не в след и не сразу […]30

Наиболее традиционная разновидность контакта внутренних состояний, обусловливающая сопричастную субъективность в поэтическом тексте – в любовном чувстве – в «непрозрачной» поэзии подвергается расчленяющему обдумыванию, нацеленному на поиск настоящих, «работающих» форм такого контакта. В стихотворении А. Глазовой «мы» образуется в финале из разнообразных пониманий-модификаций «я» и «ты», мозаично преломляющихся, отражающихся друг от друга эхом, чтобы в конце концов улечься в гармоничное слияние «мы»:

как в тот раз, когда не я мне, не ты-ты,

не не-ты, не не-не-ты,

когда ты, ← 293 | 294

когда с третьей, с четвертой попытки,

ты сказал «ты»,

так коснулись теперь

моих, не немых, не ненемых,

мы

коснулись губами.31

В любовном взаимодействии лирический субъект переживает единение с другим, полную сопричастность, совместную «завернутость» и одновременно открытость, свободу по отношению к миру:

я плету нам бесцветный как голое тело

частый словно секунды ресниц

и ничей как наш парусник парус.32

В стихах Драгомощенко сопричастная субъективность любовников парадоксально соединяет слияние и разделение:

[…] каждый из нас напылением амальгамы […]33

Перетекая друг в друга и в мир, они ощущают характерную драгомощенковскую «зернистость», отдельность всех составляющих.

Остальные формы – поодаль. Поры ветра.

Будь и ты всегда, где там, где слюна проторяет путь

черепичной осени, как все, как черепаховый гребень

воду у берега; милосердней также, поскольку «они»,

«в них», «мы» повсюду беспечно размечены нами,

словно черенками листьев, отточенных внутрь,

раскрыта до полудня пенная вода холода.34

В «размеченном» сопричастной субъективностью окружающем мире ячейки в каждой точке времени накладываются друг на друга иначе.

            Нас разделяет пестрый искры миг

золою мотылька, расплавленного в копоть

свободной радугой ресниц.

Нас, разлучив, венчает вспышка век –

гарь десяти секунд глаз в совпаденьи […]35

Для А. Уланова любовное взаимодействие оказывается, вероятно, единственным способом контакта двух восприятий и находит точное выражение в намеренном языковом искажении «Между мы»:

Мандариновая долька между четырех губ, вытекающий сок, холодная нить, спускаясь все ниже до новой встречи. Ты меня не считаешь, я поперек тебя не выйду. Между мы, между, мыши летучие, лягушки земноводные, рыбы двоякодышащие, улитки крылатые. […] Осторожность движений – не чтобы ← 294 | 295 не разбудить – для кого тогда? – чтобы не нарушить – не наружу. Голос ходит в двенадцати стенах.36

Как и в известном речении А. Рембо „Je est un autre“, при помощи «ошибочной» грамматики здесь заостряется внимание на необходимости переосмысления лирической субъективности, в данном случае – сопричастной: то, что есть у нас общего – одновременно что-то вне нас, в промежутке, где мы и пребываем, позиция вненаходимости позволяет избежать «слипания», не уничтожить самозамкнутость каждой из субъективностей.

Деконструирующий аграмматизм – действенное средство освежить явления языка, выражающие совместность ментальных процессов у двух субъектов, – использует и С. Снытко в прозопоэтическом тексте «Дьявол», представляющем собой любовный обмен вопросами и ответами, сюрреалистическая гетерогенность которых очищает любовный дискурс от избитости, снимает с любовной темы наслоения традиции:

Дьявол, растерзав телеграфный электрон иглы, воздвигает нашу обоюдную луну […] – Теперь у тебя восемнадцать глаз: на что предпочтешь обменять их? На солнце. Или твое сердце.37

Сопричастная субъективность порождается неполной проясненностью ролей в этом диалоге: реплики говорящих переплетаются, путаются, жизнь двух сознаний предстает как единый текст. Кульминация этого – наложение грамматических форм, создающее эффект наложения действий и интенций.

«Таковы же, – возражал я, – и конфигурации притяжения: извлеченные изпод земли, тип изделия – хронометр, еще пара шагов, и мы сможешь заглянул в глаза незнакомцу – г-ну живцу, упорно остывшему у окна», – хотел было, успев, сказать.38

Игра с местоимением, со временем и модальностью глагола приводит к тому, что в трех словах реализуются четыре варианта реальности: возможность совершения действия Другим, возможность совершения действия мной совместно с Другим; действие совершено Другим; действие совершено мной совместно с Другим. Концентрация вероятностей предуведомляется упоминанием хронометра и итожится двоякой сущностью того, на кого действие направлено – жив[ого мертве]ца, причем действие – заглядывание в глаза – также, как правило, нацелено на постижение внутреннего состояния Другого. Выстраивается характерная для «непрозрачной» поэзии модель любовной эмпатии – слияние, не лишающее автономности, взаимопроникновение, оставляющее часть самоощущения вне, созвучие, сохраняющее возможность (у)молчания. Последнее предложение текста:

Обезъединённых чем?39 ← 295 | 296

– содержит авторский окказионализм, соответствующе многозначный, описывающий сопричастную субъективность как объединенность-разъединенность-обездоленность.

В поэме С. Соловьева «стекло» необходимая отстраненность любовников, которая преодолевает сливающее, единящее притяжение, противопоставляется полному, мистическому единству Марии и ее сына на изображении в церкви:

А они вдаль глядят, и, похоже, даже не знают о том, что их двое.

Потому что они – одно.40

Воспоминание о нем возникает после размышлений о полной идентификации лирического героя с возлюбленной:

И какое-то выпавшее из времени тело – то ли в будущем, то ли в прошлом.

Худенькое, нерослое. И почему-то всегда, как только глаза прикрываю, –

голое, и – со спины. Мальчик. Лет двенадцати. Я.41

Но сразу вслед за констатацией подобной идентификации внутри святого семейства обозначается и освобождение из подобного состояния, искомое и достижимое в любви, в составлении разбегающегося «мы»:

Вот, что мы с тобой делали. Выламывались друг из друга, как из вязкотекучего зеркала.

[…]

Вероятно, ты чувствовала, что я в тебе провоцировал. То, что, держась за

руки, пятилось друг от друга. Мы.42

Сопричастная субъективность – нелогичная, разорванная, болезненная, противоречивая, пугающая, набухающая скачущими образами – разворачивается в координатах первозначимости языка в прозопоэтическом тексте С. Снытко «Внутри слова „мы“».

Терпеливо трепетавший в ожидании ласковой расправы, внимавший словам, едва успевавшим превратиться в запахи или шелест опустевшего сада: так быстро потемнело все вокруг, что не разобрать – обморок или финал, или триумф – или простая ошибка беспамятного почтальона. Над синевой ночи уже зрело одно настолько существенное, что в одинокой глубине бульвара забулькало что-то, имеющее непредсказуемые размеры и едва ощутимые последствия. Обычный больничный ужин, печеный песок, полголовы собаки, леденец-петушок, – съел с аппетитом и ждал сигнала к отбою, чтобы попасть наконец в чаемую пустоту. Терпеливое томление, скрывавшееся внутри слова «мы» – гласила записка, найденная поутру у ног распростертого аборигена.43

Ощущение «мы» здесь – источник трепета, «терпеливого томления», напряженного ожидания совпадения квалиа. Синестетическое перетекание ← 296 | 297 чувственных впечатлений в начале (слова превращаются в запахи, шелест, темноту), причудливые образы булькающего бульвара (фонетическая обусловленность) и больничного меню – способы отразить персональную уникальность, подвижность, невыразимость, укорененность в подсознании того, как мир воспринимается индивидуумом. Но находится ключ к трансляции квалиа – слово. Местоимение «мы» предстает кодом, заклинанием, само написание которого способно обеспечить сопричастную субъективность. Но оно, как всякое настоящее заклинание, опасно, и колдун-абориген, который с ним работает, может и не выжить.

Подытоживая, можно сказать, что в современной русской «непрозрачной» поэзии нащупывается приближение к сопричастной субъективности как к новому состоянию проницающего соприкосновения двух сознаний, тесного когнитивно-эмоционального контакта, в традиционном понимании недостижимого. Она принимает формы дружеского созерцания, боевой / родовой общности, психоделического вовлечения читателя, любовной эмпатии. Полная сопричастность сознаний, отгороженных от остального мира в любовном взаимодействии невозможна для «непрозрачных» поэтов без открытости окружающему, слияние парадоксально сочетается с разделением, что обеспечивает поддержание автономности каждой из субъективностей. Действенным средством переосмысления лирической субъективности предстает деконструкция языковых норм, превращающая слово из помехи сопричастности в запускающий ее код.

Литература

Абдуллаев, Ш. (1997): Медленное лето. СПб. http://www.vavilon.ru/texts/abdullaev1.html (30/05/2016).

Абдуллаев, Ш. (2003): Неподвижная поверхность. М. http://www.vavilon.ru/texts/abdul-laev2-1.html#1 (30/05/2016).

Глазова, А. (2008): Петля. Невполовину. М. http://www.vavilon.ru/texts/glazova3-6.html (02/06/2016).

Гуссерль, Э. (2005): Картезианские медитации. Медитация V. Раскрытие сферы трансцендентального бытия как монадологической интерсубъективности // Гуссерль, Э.: Избранные работы. Пер. с нем. В. Куренного. М. 383-426.

Драгомощенко, А. (2011): Тавтология: Стихотворения, эссе. М.

Евграшкина, Е. (2015): Игры с перспективой и «полагание» субъекта: о дейксисе поэтического текста // Евграшкина, Е. / Шталь, Х. (сост./ред., 2018): Субъект в новейшей русскоязычной поэзии – теория и практика. Frankfurt am Main. 171-183.

Заломкина, Г. (2006): Подходы к пониманию медленного письма: Поэтика зазора в текстах Ш. Абдуллаева, А. Драгомощенко, А. Уланова // Рымарь, Н. (ред.): Граница и опыт границы в художественном языке. Вып. 4.: Поэтика рамы и порога: Функциональные формы границы в художественных языках. Самара. 369-380. ← 297 | 298

Корчагин, К. (2012): В непрозрачной речи (О поэзии И. Шостаковской) // Новое литературное обозрение. 114, 2012. 283-288.

Носорева, Т. (2009): Местоимение «мы» в поэзии Ф.И. Тютчева // Известия Российского государственного педагогического университета имени А.И. Герцена. 93, 2009. 203-207.

Северская, О. (2015): Субъект лирический или публицистический? (от чьего имени говорит новая социальная поэзия) // Евграшкина, Е. / Шталь, Х. (сост./ред.): Субъект в новейшей русскоязычной поэзии – теория и практика. Frankfurt am Main. 325-341.

Снытко, С. (2014): Уничтожение имени. М.

Соловьев, С. (2005): Новые стихотворения // TextOnly. 13, 2005. http://www.vavilon.ru/textonly/issue13/soloviev.html (02/06/2016).

Суслова, Е. (2016): Модели информационного сжатия и проблема архивации знания в новейшей русской поэзии // Азарова, Н. / Бочавер, С. (ред.): Поэтический и философский дискурсы: история взаимодействия и современное состояние. М. 379-387.

Уланов, А. (2006): Между мы. М.

Уланов, А. (2012): Способы видеть. М.

Федоров, М. (2008): Роль личных местоимений в композиции произведений Ин. Анненского: автореферат дис. … к. филол. н. М.

Фридрих, Г. (2010): Структура современной лирики: От Бодлера до середины двадцатого столетия. Пер. с нем. Е. Головина. М.

Dennett, D. (1988): Quining Qualia. In: Marcel, A. / Bisiach, E. (eds.): Consciousness in Contemporary Science. Oxford. 42-77.

Edmond, J. (2004): Writing on the Margins: The Experimental Poetry of Lyn Hejinian, Yang Lian, and Arkadii Dragomoshchenko. A thesis submitted in partial fulfillment of the requirements for the degree of Doctor of Philosophy in Comparative Literature, the University of Auckland. https://researchspace.auckland.ac.nz/bitstream/handle/2292/308/02whole.pdf?sequence=12 (12/02/2018). ← 298 | 299 →


1 Dennett (1988, p. 42). Перевод мой. Г.З.

2 Там же, p. 385.

3 Edmond (2004, p. ii).

4 Евграшкина (2015, с. 85).

5 Заломкина (2006).

6 Суслова (2016, с. 379).

7 Edmond (2004, p. ii).

8 Корчагин (2012).

9 Фридрих (2010, с. 72).

10  Гуссерль (2005, с. 386).

11  Федоров (2008, с. 14).

12  Носорева (2009, с. 204).

13  Северская (2015, с. 98).

14  Драгомощенко (2011, с. 23).

15  Уланов (2012, с. 21).

16  Там же.

17  Абдуллаев (2003).

18  Абдуллаев (1997).

19  Абдуллаев (2003).

20  Там же.

21  Там же.

22  Абдуллаев (1997).

23  Носорева (2009, с. 205).

24  Драгомощенко (2011, с. 51).

25  Драгомощенко (2011, с. 35).

26  Там же, с. 349.

27  Носорева (2009, с. 204).

28  Драгомощенко (2011, с. 130).

29  Там же, с. 69.

30  Там же, с. 234.

31  Глазова (2008).

32  Там же.

33  Драгомощенко (2011, с. 273).

34  Там же, с. 269.

35  Там же, с. 414.

36  Уланов (2006, с. 241).

37  Снытко (2014, с. 56).

38  Там же.

39  Снытко (2014, с. 56).

40  Соловьев (2005).

41  Там же.

42  Там же.

43  Снытко (2014, с. 18).