Show Less
Open access

Субъект в новейшей русскоязычной поэзии – теория и практика

Series:

Edited By Henrieke Stahl and Ekaterina Evgrashkina

В новейшей русскоязычной поэзии субъект снова стал актуальным, проявляя себя как одну из наиболее продуктивных и новаторски реализуемых категорий. Характерны формы субъекта лишь едва намеченного, либо непрерывно меняющегося, как Протей, либо выстраивающего себя заново под влиянием мгновения или ситуации. Общие парадигмы этих форм можно назвать «транссубъектностью», «метасубъектностью» и «сверхсубъектностью». Книга призвана дать толчок обновлению теории и методологии изучения субъектности в поэзии. Взаимодействие литературоведческой практики с лингвистическими, когнитивными теориями, с новейшей западной теорией лирики, а также с философскими концепциями делает возможным многосторонний подход к сложным феноменам современной русскоязычной поэзии.

Show Summary Details
Open access

Субъект и объект в современной поэзии (Людмила Зубова (Санкт-Петербург))

Людмила Зубова (Санкт-Петербург)

Субъект и объект в современной поэзии

Человек на протяжении всей его жизни задумывается о том, в каких ситуациях он является субъектом, а в каких объектом, когда и почему он становится исполнителем чьей-то воли (инструментом), то есть в каких отношениях он находится с другими людьми, с природой, историей. И, конечно, рефлексия на эту тему – постоянный предмет философии, психологии, искусства.

В статье рассматриваются эксперименты современных поэтов (начиная со второй половины ХХ века), направленные на такое употребление языковых единиц, которое не соответствует привычным представлениям о субъекте и объекте и некоторых других участниках денотативной ситуации (инструменте, адресате), а часто и прямо противоположно привычным представлениям.

Это явление анализируется в статье на примерах, связанных преимущественно с категориями залога, лица, одушевленности, падежа, но затрагиваются и некоторые периферийные способы выражения субъектно-объектной оппозиции.1

Структура статьи основана на тех процессах, которые наблюдаются при анализе поэтических вольностей в функционально-семантическом поле объектности-субъектности и смежных участках других функционально-семантических полей.

Перечислю эти процессы и соответствующие разделы статьи:

       1. Обмен участников ситуации актантами «субъект», «объект», «инструмент».

       2. Дистанцирование от субъекта «я» и его устранение.

       3. Устранение противоречий между грамматикой и семантикой актантов.

       4. Создание неоднозначности на основе грамматической полисемии. ← 195 | 196

1. Обмен участников ситуации актантами

    «субъект», «объект», «инструмент»

Смешение субъекта с объектом – одна из главных тем экзистенциальной философии, отраженной искусством ХХ века:

Субъект и объект эквивалентны, что составляет логическое содержание

нашей современности.2

Оппозиции субъект / объект, активность / пассивность – центральные для самоидентификации поэта. Для многих современных авторов, особенно вольно обращающихся с языковой нормой, характерно убеждение в том, что их право на поэтические вольности определяется не властью над языком, а подчиненностью языку,3 только не как норме, а как стихии.4

Так, в стихотворении Веры Павловой оказывается, что книга пишет автора, а в стихотворении Александра Кабанова – что книга читает автора.

Вечерний свет и вечерний звон –

соавторы книги этой.

Ее цитирует сладкий сон,

чтоб не захотелось рассвета.

Она раздувает пламя твое

и брызжет оно, и пышет,

и ты считаешь, что пишешь ее,

когда она тебя пишет
.5 ← 196 | 197

Крымско-татарское иго

вновь из бутылки хлебнешь.

Рядом раскрытая книга –

душно. И вряд ли уснешь.

Воблы сушеная фишка

в черном квадрате окна.

Спи, моя старая книжка,

пусть тебе снится весна.

Винница, пьяная Ницца,

все, что угодно судьбе…

Только не с мясом страница,

только не пепел в трубе.

Гул пролетевшего МИГа,

утра зазубренный край…

Спи моя старая книга,

больше меня не читай
.6

В обоих случаях речь идет о том, что человек сформирован тем, что он написал в своих книгах. У В. Павловой изображается процесс становления человека, а у А. Кабанова говорится о том, что человек не может быть адекватно понят судя по тому, что им было написано давно: ранее написанное уже не вполне соответствует новому состоянию человека и препятствует дальнейшему развитию личности.

Следующий текст с переосмыслением субъектно-объектных отношений выразительно демонстрирует обмен актантов высоким и низким рангами:

В весенний сумрак

Под грузом сумок

С едою, купленной впрок.

И мой со мною, и мой со мною сурок.

…А как все это кончится, камни сточатся,

Отговорит и рощица, и пророчица,

Автомобили втянутся гаражами,

Гости – вокзалами, залами, этажами,

Шляпы – коробками, сны и сигары – ртами,

Все поменяются шубами и местами,


В час, когда будет можно все то, что хочется,

С ветхой единой-плоти одежды сбросив,

Что они сделают? сняв убор из колосьев

С женской родной седеющей головы?

Лягут лежать как псы ← 197 | 198

и

Будут лежать, как львы.7

Здесь субъектно-объектная перевернутость утверждает приоритет мира вещей по отношению к человеку. В этом тексте изображается ситуация за пределами жизни персонажей. Вещи оказываются долговечнее людей, к вещам переходит роль субъектов, но и в этом случае наблюдается обмен ролями – уже между предметами: обнаруживается, что не гаражи предназначены для автомобилей, а автомобили для гаражей, не коробки для шляп, а шляпы для коробок. И люди (гости) предназначены для вокзалов. Со всей очевидностью в этом тексте представлено понижение главных участников ситуации в ранге и повышение второстепенных.

Обращенность субъектно-объектных отношений приводит к олицетворению предметов.

А. В. Бондарко пишет:

Между функциями С[убъекта] / О[бъекта] и различием одушевленности / неодушевленности существует определенное распределение, заключающееся в том, что признак «одушевленность» сочетается преимущественно с функцией С[убъекта], а признак «неодушевленность» – преимущественно с функцией О[бъекта]. […] Обмен ролями – когда неодушевленный предмет выступает в качестве подлежащего в именительном падеже, а одушевленное существо – как прямое дополнение в винительном падеже – ведет соответственно к известному оттенку персонификации.8

В рассмотренном тексте дополнение выражено не винительным, а творительным падежом, и от этого персонификация оказывается еще более выразительной.

В тексте М. Степановой можно видеть не только одушевление предметов, типичное для поэзии вообще, но и явление глубоко архетипическое:

[…] языческие ритуалы в целом ряде случаев определяются представлением о перевернутости связей потустороннего (загробного) мира […] оба мира – посюсторонний и потусторонний – как бы видят друг друга в зеркальном отображении […] перевернутость поведения выступает как естественное и необходимое условие действенного общения с потусторонним миром или его представителями.9

В стихотворении Давида Паташинского люди предстают инструментами неизвестно кого (в структуре неопределенно-личных предложений):

порцию невезухи кто еще нас поймет

были мы люди-мухи нами любили мед

были мы люди-суки были глаза сухи

ты не давай мне руки не подавай руки ← 198 | 199

утренней укоризной сморщенное лицо

были глаза как призмы свернутые в кольцо

наша душа – потемки вытертые до дыр

были мы люди-терки нами строгали сыр

нами вино лакали нами давили тлю


этими вот руками что я тебя люблю10

В этом случае преобразование субъектно-объектных отношений вместе с дефисными конструкциями люди-мухи, люди-терки указывает на зависимость человека от обстоятельств жизни.

О том, что человек – не главный в природе, он даже не объект, а инструмент, сообщается и в таком стихотворении:

Толстый комар пролетел, засмеялся и вышел,

Хлопнув ладонью моей по запредельной щеке
.

Снова в глазах тишина, и таращатся голые окна,

К мирной постели моей пасть разевая свою.11

Комар здесь персонифицирован и на лексическом уровне: он назван толстым, а не крупным, о нем говорится, что он засмеялся и вышел (а не вылетел). И окна здесь таращатся и разевают пасть – рисуется вполне сказочная картина, в которой активными субъектами оказываются все кроме человека. Человек же здесь представлен метонимически: только ладонью, причем и ладонью он не сам распоряжается.

В следующем стихотворении говорится о распределении семейных ролей:

Уже который год, лишь вечер настает,

как пара лошадей, мы дружно ходим цугом.

Я штопаю носки, ты чинишь дисковод.

Да что ж это с тобой мы делаем друг другом?!

Ты моешь мной полы, стираешь мной белье,

Готовишь мной на стол
, когда приходят гости,

А я тобой смотрю, как мент гнобит жулье,

Чиню тобою кран и забиваю гвозди.

Потом ты мной родишь двоих-троих парней,

Ты выкормишь их мной
и вырастишь на славу,

А я тобой куплю сперва, что помодней,

Потом авто, гараж и пони на забаву.

И годы – чередой, а мы-то вразнобой

Все чешем чехардой, усердны и упрямы.

Ты будешь мной любить, а я любить тобой,

Друг другом застолбив Канары и Багамы… ← 199 | 200

Однажды ты поймешь, что твой черед настал,

Что жизнь уже прошла, и не переиначишь,

Но так же, как любил, и так же, как дышал,

Ты мною смерть свою оплатишь и оплачешь.12

В семейной жизни муж и жена нередко спорят (или, по крайней мере, задумываются) о том, кто что должен делать, кто кого и как использует. Эта тема развита Марией Ордынской в подробностях. Намек на конфликт содержится в строчках: И годы – чередой, а мы-то вразнобой / Все чешем чехардой, усердны и упрямы. Однако именно в радикальной трансформации субъектности и инструментальности изображена гармония семейных отношений.

Клишированное сочетание друг с другом преобразуется в авторское друг другом. Может быть, это связано с тем, что предлог с представлялся неуместным при жизни вразнобой, как сказано в стихотворении.

Аномалия глагольного управления в сочетании друг другом13 при детальном развертывании темы повлекла за собой и другие грамматические сдвиги, относящиеся к управлению глаголов. Норма сочетаемости (точнее, узус, так как подобная норма нигде не зафиксирована) не предусматривает инструментальной валентности глаголов, представленных авторскими сочетаниями: готовишь мной, тобой смотрю,14 мной родишь, тобой куплю, мной любить.15

Преобразование непереходных глаголов в переходные нередко заполняет лакуны в системе субъектно-объектных бинарных оппозиций, например, в таких текстах:

Чей праздник здесь жил, волосами звеня?

Чьи флейты мистерий? Чьи магий мантильи?..

Меня не любили – болели меня...

(Чье сердце столиц?) ... и, естественно, мстили.16

Ты веришь в Бога? Он меня живет

минуя тело спящими ночами

а в комнате – московский снег идет

и девушка проходит между нами17 ← 200 | 201

Первый из этих примеров примечателен тем, что импульсом к транзитивации глагола болеть, возможно, является рифма жалели – болели. Предположительно, механизм сдвига таков: *не жалели меня → болели меня. Синонимия слов любить и жалеть в русском языке, особенно в просторечии и диалектах, хорошо известна. В таком случае аномальное управление порождено стиховой структурой.

Импульсом сдвига во втором примере являются не внутриязыковые ассоциации, а, скорее всего, исключительно когнитивная потребность заполнить лексико-грамматическую лакуну:

Бога вообще нельзя понять вне грамматики и метафизики переходности […] Бог не просто нас творит в начале и спасает в конце (если мы сами того захотим), но он есть действующее начало во всем, что составляет наше существование. Поэтому и можно сказать, что он нас существует.18

2. Дистанцирование от субъекта «я» и его устранение

Устранение субъекта – одна из главных установок постмодернизма.19 Выражения смерть автора, смерть субъекта, восходящие к статье Р. Барта, впервые опубликованной в 1967 г.,20 часто употребляются в критике и литературоведении не только метафорически, но и терминологически.21

В современной поэзии устранение субъекта часто выражается на грамматическом уровне – либо неупотреблением местоимения я и глагольных форм 1-го лица единственного числа, либо рассогласованием глагола с местоимением я.

На практике это выглядит, например, так (в ситуации объяснения в любви):

Ах, Наталья, idol mio,

истукан и идол!..

Горько плачет супер-эго,

голосит либидо!
← 201 | 202

Говорит мое либидо

твоему либидо:


«До каких же пор, скажите,

мне терпеть обиды?»22

Ирония Кибирова здесь направлена и на себя, и на учение Зигмунда Фрейда о психоанализе, который объясняет поведение и чувства человека бессознательным. Ироническая тональность текста усиливается тем, что маркером отстраненности становится не только сам термин либидо, но и средний род этого термина. Автор как бы снимает с себя ответственность за свои чувства, но при этом он воспроизводит традиционный образ любви как стихийной силы.

При рассогласовании глагольной формы с местоимением демонстрируется раздвоенность сознания, когда субъект высказывания смотрит на себя как на объект:23

Зато я никому не должен

никто поутру не кричит

и в два часа и в полдругого

зайдет ли кто – а я лежит24

Это дерево губить

что-то неохота,

ветром по небу трубить –

вот по мне работа.

Он гудит себе гудит,

веточки качает.

На пенечке кто сидит?

Я сидит, скучает.25

наигравшись в привиденья

снег утратил прежний вид

рухнул навзничь без движенья

он – лежит, а я – летит

я плывет со мною рядом

приглашая всех в полет

и с небес лукавым взглядом

знак условный подает26 ← 202 | 203

Подобный аграмматизм, который у современных поэтов встречается очень часто, имеет основание во вполне нормативных языковых структурах с субстантивированным местоимением «я» (ср. выражения: авторское «я», поэт отстраняется от своего «я»), а также в высказываниях типа Мама тебе не разрешает (если это говорит сама мать). Кроме того, употребление глагола в 3-м лице при местоимении в 1-м хранит в себе историческую память о структуре высказывания: в древнерусских текстах широко представлены этикетные формулы типа я, Федька, челом бьет. Такая синтаксическая контаминация 1-го и 3-го лица демонстрирует, что пишущий переключается с обозначения себя как субъекта речи на обозначение себя как объекта восприятия.

Устранение субъекта, преобразование его в объект получается и при употреблении форм местоимений меня, мне вместо себя, себе, и при замене притяжательного местоимения мой падежной формой меня. Оба этих способа представлены в контекстах, изображающих отделение души от тела:

Усомнившись в себе, поднося свои руки к глазам,

я смотрю на того, кто я сам:

пальцы имеют длину, в основании пальцев –

по валуну,

ногти, на каждом – страна восходящего солнца,

в венах блуждает голубизна.

Как мне видеть меня после смерти меня,

даже если душа вознесется?27

Вероятно, нормативное требование кореферентности местоимения себя с подлежащим исключает отнесение местоимения меня к субъекту я, хотя и местоимение меня в этом случае тоже вполне кореферентно. Нарушение этой нормы в тексте Гандельсмана указывает на то, что местоимение меня не должно быть кореферентно с подлежащим я.

Замена выражения после моей смерти на выражение после смерти меня усиливает отчуждение – вероятно потому, что притяжательное местоимение указывает на принадлежность кому-либо, а после смерти человеку уже ничто не принадлежит.

В следующем примере родительный падеж местоимения себя в сочетании мордочку себя заменяет нормативное притяжательное местоимение мою.

Заходя в ванную, внезапно в зеркале замечаю

забавную мордочку себя. Становясь большими,

утро в чужой стране начинаем с чая,

заканчивая в машине.28

Если слово себя в качестве объектного глагольного актанта вполне нормативно (вижу себя, упрекаю себя), то употребление этого местоимения как ← 203 | 204 генитива в определительной функции при существительном оказывается резкой аномалией. На то, что субъект высказывания демонстрирует себя как наблюдателя за собой, указывают и лексическое значение прилагательного забавную, и диминутив мордочку. Следовательно, и эти языковые средства, очевидно периферийные для функционально-семантического поля субъектности / объектности способны выполнять функцию преобразования субъекта в объект.

Средством дистанцирования субъекта речи от своей субъектности является и архаическое местоимение аз, позволяющее воспринимать это слово как указание и на 1-е и на 3-е лицо одновременно:

Дом, в котором угрюмый аз

Не связал ни одной из обещанных дому фраз,

Только вялые длани,

                                               как пустые копилки, тряс,

Повторяя растерянно:

                                               – Слава. Слава. Слава.29

Несмотря на то, что глагол прошедшего времени не маркирует отстранения субъекта, так как не изменяется по лицам, это отстранение оказывается все же выраженным: определение угрюмый естественно во фразе только если персонаж представлен как объект, описываемый внешним наблюдателем.

Другие примеры с отстраняющим местоимением аз разной степени ироничности:

Чей колокол – клюква? Чей аз – из меня?

Так узнику Эльбы – три крапа, три карты.30

Выезжали из дома всегда поутру.

С первым светом, по гулким проспектам.

                                               […]

И на заднем сиденьи собака.

Да, на заднем в обнимку собака и аз,

Как двухглавый орел на монете,

В обоюдные стороны впялили глаз:

Только пальцем туда поманите31

Кто – мышь для упыря? Бутыль наливки,

Охват крыла, очарованье глаз?

Подруга дней, к которой тайный лаз,

На блюдечке оставленные сливки? ← 204 | 205

Готовая, как форма для отливки,

Сижу, сложимши лапки, бедный аз.

На передплечье светятся прививки

Предшественных и будущих проказ32

В следующем тексте средством преобразования субъекта в объект становится преодоление лексических ограничений на образование форм лица:

Я – я опять. Не кто-нибудь иной,

А я: никто еще не квартирует,

И некто «я» передо мной шурует,

Как я маячу за своей спиной.33

Чтоб, неразумное, не голосило,

Телу пальто покупается в талью.

Я под сорочкой зияю, как сито,

Перед горящей ночами плитою.34

Всё зияю... И я, и ее

Зазвеневшее сердце пустое...

Ой, зима, все толкуешь свое?

Ой, толчешься все в сухостое..?35

Смотрю вослед своей душе,

как в сумерках на убыль света,

отсутствую и брезжу где-то –

то ли еще, то ли уже.36

С неладой-жизнью пребывая рядом,

я обнимаюсь неуемным взглядом,

как лядвеи огромным, и всем стадом

усталым слягу, голову сложу

под этот взгляд, где брежу и блажу,

где еле брезжу, жалобно и нежно,

где чуть ворочаюсь, брезгливо и небрежно...37

Ю.Д. Апресян и Е.В. Падучева показали, что в лексическую семантику подобных глаголов входит компонент «врожденный наблюдатель»:

Врожденный наблюдатель имеется у глаголов, выражающих наблюдаемый признак предмета: цвет (белеть, чернеть), форму (маячить, торчать), звучание (раздаться, раздаваться).38 ← 205 | 206

В первом из этой группы примеров маркерами преобразования субъекта в объект являются и выражение И некто «я», и локализация передо мной, и глагол шурует, сконцентрированные в одной строке, а также начало строфы Я – я опять – с очевидной пресуппозицией иного состояния.

3. Устранение противоречий между грамматикой и семантикой актантов

Употребление в тексте безличных глаголов, по своей семантике не указывающих на субъект, весьма способствует трансформациям, связанным с субъектом и объектом, активом и пассивом, например:

Я сегодня проснулся от слез. Слезы блестели

в капле лампы ночной, потому что горела.

Видно, вчера не заметилось, как заснулось.

Вот и приснилось. И лампа без толку играла39

В этом случае представление о грамматической активности предикатов не заметилось, заснулось противоречит представлению о семантической активности субъекта, и постфикс -ся, превращая личные глаголы в безличные, устраняет конфликт между грамматическим активом глаголов и их семантическим пассивом.

В следующем контексте с окказиональной безличностью (без изменения внешнего облика глагола) автор отказывает в субъектности тому, кого он называет словом никто и чье действие отрицает:

Рожа наружу, внутри никого,

вот он, юрод на ходулях, сшит он

из кровоточащей телячьей кожи,

это идет мое право мычать и право качаться

налево, вправо,

вземь, вниз, из.

Занавески. Они шевелятся,

рассвет наружу, внутри никого,

никого не лезет в окно,

занавески кружатся и крошатся,

в них осыпается шелуха, отпадает известка.

Занавески стоят стеной,

за ними стоит иное.40

Пример может быть объяснен такими словами А.В. Бондарко:

Субъектность, находящая выражение в формах косвенных падежей (например, Ее здесь не было), всегда так или иначе «снижается в ранге» по сравнению с субъектностью, выраженной подлежащим в форме им. падежа (ср.: Она здесь только что была), потому что на денотативно-понятийную основу ← 206 | 207 семантики С[убъекта] наслаивается тот или иной оттенок объектной языковой интерпретации, связанной с формой дополнения.41

Е.В. Падучева обращает внимание на то, что в конструкциях типа Коли нет (не было) в Москве «генитив приравнивает наблюдаемое отсутствие к несуществованию».42 В тексте Е. Боярских глагол лезет – не экзистенциальный, это глагол активного действия (движения), то есть семантика сочетания никого не лезет противоречит отрицанию и действия, и самого действующего субъекта. При этом семантический компонент наблюдаемости усиливается, укрупняется, а само отрицание, может быть, как раз из-за его обостренной экспрессивности, ставится под сомнение: картина слишком отчетливо изображает лезущего – тем более что занавески кружатся и крошатся, а заканчивается стихотворение строкой за ними стоит иное.

Рассмотрим такой пример со сгущением страдательных причастий прошедшего времени:

Ладонь кем-то улещена.

Лицо кем-то ошарено.

Ты мною намерещена,

Ты мною накошмарена.43

По формулировке В.А. Плунгяна, «граммемы залога маркируют переключение внимания говорящего, тот „кадр“, в фокус которого поочередно попадают разные участники ситуации».44

Здесь в фокус внимания попадает семантический объект, названный словом ты, и становится синтаксическим подлежащим (синтаксическим субъектом, противоречащим логическому субъекту). В этом случае можно было бы говорить о сопряженной субъектности, о которой писал А.В. Бондарко: сопряженная субъектность состоит в том, что функция субъекта состояния совмещена с функцией объекта действия, как в сочетании ботинки начищены.45

Грамматическая структура в приведенном примере побуждает видеть субъект состояния в актанте ты. Но логика ситуации, а точнее, лексические значения результативных причастий препятствуют такому восприятию. Некто она (ты) мерещится не сама себе, а субъекту высказывания, и кошмар испытывает именно он, а не она. Но можно ли кого-то назвать субъектом действия мерещится? Логически – он явный пациенс, а не агенс, следовательно, и субъект состояния – он, а не она. Казалось бы, это противоречит теоретическому положению о сопряженной субъектности. На поверхностном уровне – да, но если задуматься о смысле поэтического высказывания, можно интерпретировать текст так: в результате постоянных мыслей ← 207 | 208 автора-персонажа его любимая изменяется в его сознании, превращаясь в то, что мерещится и становится кошмаром (или персонажем кошмарных снов). То есть она действительно оказывается субъектом состояния.

Этот пример затрагивает и категорию переходности, поскольку промежуточным звеном между нормативным глаголом мерещиться и авторскими причастиями намерещена, накошмарена являются имплицитные окказионализмы намерещить, накошмарить. К современному жаргонному слову кош-марить в значении ‘запугивать, устрашать’ этот текст не имеет отношения, но примечательно, что в жаргоне такой глагол возник, осуществив словообразовательную потенцию, сходную с той, которая реализована в стихотворении.

4. Создание неоднозначности на основе грамматической полисемии

В следующем тексте автор устраняет возвратный постфикс слова колотится, и в результате этой деформации возникает грамматическая многозначность глагола:

Гулкий филин, обозначивая соседство,

рядом со мной на кипарис уселся.

Рука у груди – самое лучшее средство,

если неровно колотит сердце

с той стороны стеклянной клетушки.

А земля полна клевера или кашки.

Иногда мне становится так душно,

что становится страшно46

Здесь глагол колотит можно понимать и как глагол действительного залога, то есть как предикат, отнесенный к субъекту сердце, и как безличный глагол, при котором актантом сердце обозначен объект воздействия, и как член потенциальной синонимической пары колотит – колотится (ср.: узуальную синонимическую пару стучит – стучится).

Грамматическая неоднозначность, создающая субъектно-объектный синкретизм, наблюдается и в таких строчках:

Я б выучил гэльский на птичьих утесах,

Где воздух знобит от мелькания чаек.

Я знал бы ответы на ваши вопросы,

Которые вы задаете случайно.47

Исходя из презумпции безличности, в норме имманентно свойственной глаголу знобить, слово воздух в сочетании воздух знобит следует понимать как обозначение объекта винительным падежом существительного (с инверсией подлежащего и дополнения). Но все же есть и альтернатива восприятия, тем более что у того же автора встречается несомненная трансформация ← 208 | 209 безличного глагола в личный: И крепко дышалось: еще и еще! / Морозило. Осень знобила плечо.48

Совпадение страдательных причастий настоящего времени с личной глагольной формой 1-го лица множественного числа выполняет художественную функцию в таком тексте:

И, просекаемый сейчас,

Терновник мглист,

И еле слышим мягкий смех,

Чуть видим лик.49

На такую омонимию обратила внимание Н.М. Азарова. В результате анализа многочисленных примеров она выдвинула гипотезу:

Возможно усмотреть в русском философском и поэтическом текстах наличие регулярного сопряжения категории лица с категорией залога в неличной форме на -ем/-им под влиянием или в ситуации непосредственной близости с личной формой первого лица множественного числа глагола, что ведет к имплицированию категории лица (персональности) в форме на -ем/-им.50

В своем исследовании Н.М. Азарова опирается на такое положение А.В. Бондарко:

Отношение к лицу может быть либо относительно самостоятельной характеристикой высказывания, или некоторого его элемента, либо характеристикой, сопряженной с какой-то иной семантической категорией, например, посессивной (мой дом). В некоторых языках возможно сопряжение категории лица и с иными семантическими категориями.51

Фокусируя внимание на теме «субъект и объект», добавлю, что в этом случае личными формами глаголов слышим, видим обозначен грамматический актив, а, следовательно, существительными смех, лик обозначены объекты сенсорного восприятия. Если же интерпретировать слова слышим, видим как страдательные причастия, то существительные смех, лик оказываются обозначением грамматических субъектов. Конечно, в ранговой иерархии актантов приоритетен актант мы, но его неэксплицированность местоимением заставляет читателя воспринимать слова слышим, видим как равноправные в своей грамматической двойственности.

Много примеров грамматической неоднозначности связано с категорией падежа. Например, значения именительного и родительного падежей совмещены в таком контексте:

Повсеместно окрест ни светло, ни темно,

И в созвучии: око – икона – окно, –

Обещание вещего знака,

Словно все, что случится, лежит на кону... ← 209 | 210

И, поодаль застывши, молчит на луну

Осторожная злая собака.52

Строку обещание вещего знака можно понять по-разному: и ‘созвучие дает сигнал о вещем знаке’ и ‘вещий знак обнаруживается созвучием’. Двойственность эта смысловая, она направлена на объединенное восприятие субъекта и объекта обещания. К синкретизму объектного и субъектного значений родительного падежа располагает одновременная реализация и субъектной, и объектной валентности отглагольного существительного. Заметим, что автор, перечисляя этимологически родственные слова око, икона, окно, придает статус знака именно звуковому сходству и при этом ставит рядом другие, еще более созвучные исторически однокоренные слова обещание и вещего.

В стихах Андрея Битова омонимия именительного и винительного падежей, которая иногда препятствует различению субъекта и объекта, становится предметом языковой рефлексии:

Часы без стрелок – завожу их вновь,

И аккуратность заменяет точность.

Смерть побеждает, как всегда, любовь...

Но кто кого? Грамматики порочность.53

А Давид Паташинский использует затрудненность такого различения, деформируя известное изречение цель оправдывает средство, воспринимая которое мы обычно не сомневаемся, что в нем подлежащим является слово цель, а прямым дополнением – слово средство.

Утром любят взять за сердце, камень сердца согревая,

утром дети пьют густое голубое молоко,

цель выдумывает средство, а судьба у нас такая

доживать, что дали, стоя, если плакать нелегко.54

Автор, разрушая фразеологизм замещением сказуемого и вставляя фразу в поэтический контекст, заставляет читателя задуматься о том, что все-таки первично – цель или средство. Стиховая структура здесь особенно релевантна: если в практической речи ранг актантов может зависеть от порядка ← 210 | 211 слов,55 то в поэзии инверсия является нормой,56 следовательно, слово цель во фрагменте цель выдумывает средство способно быть и подлежащим, и дополнением, выдвинутым в начало высказывания.

Полисемия дательного падежа, который может быть и дательным субъекта и дательным адресата, располагает к объединению этих значений, например, в таком стихотворении:

этим – купанным на кухне в оцинкованных корытах

со младенчества играющим у церкви без креста

не писать на Пасху золотых открыток

серебристой корюшки не ловить с моста


оловянная свинцовая а то и в каплях ртути

их несла погода спеленав сукном

а теперь и некому просто помянуть их

голубиным словом на полуродном

языке церковном языке огней

отраженных волнами с такой холодной силой

что прижаться хочется крепче и больней

к ручке двери – двери бронзовой двустворчатой резной

где изображен свидетель шестикрылый

их небытия их жизни жестяной57

Виктор Кривулин пишет о погибших солдатах. Название стихотворения «Эти» фонетически (и рифменно) подобно слову дети. Слова в оцинкованных корытах, помещенные в первую строку, при развертывании текста вызывают в сознании картину похорон в цинковых гробах.

При совпадении двух значений дательного падежа множественного числа (этим [...] не писать на Пасху золотых открыток) местоимение этим может быть понято как указание и на субъект, и на адресата (т. е. быть и агенсом, и бенефактивом): ‘они не будут писать открыток’ и ‘никто не будет писать им открыток’, ‘они не будут ловить корюшку’ и ‘для них никто не будет ловить корюшку’.

А в следующем тексте совмещение агенса и бенефактива в дательном падеже слова Богу становится возможным благодаря безличному глаголу, ← 211 | 212 нейтрализующему те различия в обозначении субъекта и адресата, которые были бы выражены разными падежами при употреблении личных форм глагола (кто-то улыбался Богу или улыбался Бог).

Под это дело хорошо спалось

В пустом дому, что был через дорогу,

И думалось, и мнилось, и пилось,

И без ехидства улыбалось Богу.58

Конечно, читатель волен выбирать одно из значений, считая омонимию или полисемию помехой для точного восприятия. Но все же в поэтическом тексте неточность не обедняет, а обогащает текст. Можно заметить, что если лексическая полисемия давно освоена – не только как основа игровых приемов, но и как средство серьезного высказывания, то в поэзии конца ХХ – начала ХХI века активно осваивается грамматическая полисемия. Авторы – иногда сознательно, иногда интуитивно – предлагают нам или не вникать, или, напротив, вникать в противоречия и считать эти противоречия мнимыми.

Современная филология уделяет большое внимание осмыслению неточности и неопределенности в различных речевых жанрах и в эволюции языка (Ю.М. Лотман,59 И.И. Ковтунова,60 М.Л. Гаспаров61 и др.). И здесь важно то, что поэзия в своей лингвистической смелости не только выявляет тенденции развития языка, но и во многом опережает это развитие. ← 212 | 213

Заключение

Заканчивая статью, приведу цитату из работ А.В. Бондарко:

По существу средства, обычно рассматриваемые в разных главах грамматических описаний, – субъектно-объектные элементы синтаксических структур, субъектно-объектное ядро категории падежа, грамматические категории лица глагола и местоимения, категория залога, лексико-грамматические разряды переходности / непереходности, возвратности / невозвратности, одушевленности / неодушевленности, лица / не-лица – представляют собой элементы единой системы субъектно-объектных отношений.62

Я видела свою задачу в том, чтобы показать эту систему в ее динамике, ускоренной художественными функциями языковых элементов.

Литература

Азарова, Н. (2010): Язык философии и язык поэзии – движение навстречу (грамматика,

лексика, текст). М. Ахмадулина, Б. (1995): Гряда камней. Стихотворения 1957–1992. М. Барт, Р. (1994): Смерть автора // Барт, Р.: Избранные работы: Семиотика. Поэтика. М.

384-391. Битов, А. (1997): В четверг после дождя. СПб.

Бондарко, А. (1983): Принципы функциональной грамматики и вопросы аспектологии. Л. Бондарко, А. (1992): Субъектно-предикатно-объектные ситуации // Бондарко, А. (ред.):

Теория функциональной грамматики: Субъектность. Объектность. Коммуникативная

перспектива высказывания. Определенность / Неопределенность. СПб. 29-71. Бондарко, А. (2002): Теория значения в функциональной грамматике. М. Боярских, Е. (2009): Женщина из Кимея. М.

Бродский, И. (1998): Нобелевская лекция // Бродский, И.: Сочинения: В 8 тт. Т. 1. СПб. 5-16. Власов, Е. (1994): Знаменитая книга. СПб. Вольф, С. (2001): Розовощекий павлин. М. Гандельсман, В. (1998): Эдип. СПб. / Нью-Йорк. Гаспаров, М. (1986): Историческая поэтика и сравнительное стиховедение (проблема

сравнительной метрики) // Мелетинский, Е.М. et al.: Историческая поэтика: Итоги и

перспективы. М. 188-209. Гецевич, Г. (1995): Стихи. М.

Грицанов, А. / Можейко, М. (2001): Постмодернизм. Энциклопедия. Минск. Дидусенко, М. (2006): Из нищенской руды. М. Знаменская, И. (1997): Глаз вопиющего. СПб. ← 213 | 214

Зубова, Л. (2004): Я? (Проблема персональности в современной поэзии) // Grelz, K. / Witt, S. (eds.): Telling forms. 30 essays in honor of Peter Alberg Jensen. Stockholm. 402-415.

Зубова, Л. (2009): Глагольная валентность в поэтическом познании мира // Фатеева, Н. (ред.): Язык как медиатор между знанием и искусством. Сборник докладов международного научного семинара «Проблемы междисциплинарных исследований художественного текста». М. 39-55.

Зубова, Л. (2010): Языки современной поэзии. М.

Зубова, Л. (2012a): Конфликт между грамматикой и лексикой в современной поэзии // Абдулхакова, Л. / Копосов, Д. (ред.): Русский язык: функционирование и развитие (к 85-летию со дня рождения заслуженного деятеля науки РФ проф. В.М. Маркова): материалы Международной научной конференции (Казань, 18-21 апреля 2012 г.). Т. 2. Казань. 278-285.

Зубова, Л. (2012b): Возвратность в функционально-семантическом поле залоговости как объект поэтических экспериментов // Воейкова, М. (ред.): От формы к значению, от значения к форме: Сб. ст. в честь 80-летия А.В. Бондарко. М. 208-228.

Зубова, Л. (2012 c): Одушевленное и неодушевленное в современной поэзии // Вяткина, С. / Руднев, Д. (отв. ред.): Грамматика и стилистика русского языка в синхронии и диахронии: очерки. СПб. 435-457.

Зубова, Л. (2015): Неузуальные страдательные причастия настоящего времени в современной поэзии // Казанский, Н. (отв. ред.): ActaLinguisticaPetropolitana. Труды Института лингвистических исследований РАН. Т. 11. Ч. 1.: Воейкова, М. / Сосновцева, Е. (ред.): Категории имени и глагола в системе функциональной грамматики. СПб. 63-82.

Иконников-Галицкий, А. (1998): θавор. СПб.

Кабанов, А. (2005): Крысолов. СПб.

Кибиров, Т. (2000): Amour, exil… СПб.

Ковтунова, И. (1992): Современный русский язык. Порядок слов и актуальное членение предложения. М.

Ковтунова, И. (1993): Принцип неполной определенности и формы его грамматического выражения в поэтическом языке ХХ века // Красильникова Е. В. (отв. Ред.): Очерки истории языка русской поэзии ХХ века. Грамматические категории. Синтаксис текста. М. 106-154.

Кривулин, В. (1998): Купание в иордани. СПб.

Кучерявкин, В. (2001): Треножник. СПб.

Лейкин, В. (1991): Образы и подобия. Л.

Лимонов, Э. (2003): Стихотворения. М.

Лосев, Л. (1999): Стихотворения из четырех книг. СПб.

Лотман, Ю. (1996): Внутри мыслящих миров. Человек – текст – семиосфера – история. М.

Ожиганов, А. (2015): Два введения в Игру стеклянных бус (венок сонетов) // Komaromi, A. (ed.; Electronic Archive Project for the Study of Dissidence and Samizdat): The Samizdat Journal 37 [Transcript based on the copy of „37“ № 5 (1976) at the Historical Archive, Institute for the Study of Eastern Europe, University of Bremen, F. 75]. Toronto. https://samizdatcollections.library.utoronto.ca/islandora/object/samizdat%3A37_5/datastream/PDF/view (8/05/2018).

Ордынская, М. (2008): Уже который год, лишь вечер настает… // ЛИТО Вячеслава Лейкина. 23. СПб. 131. ← 214 | 215

Павлова, В. (1999): Из книги «Площадь соловецких юнг» // Волга. 8, 1999. http://magazines.russ.ru/volga/1999/8/pavl.html (8/05/2018).

Падучева, Е. (2004): Динамические модели в семантике лексики. М.

Падучева, Е. (2006): Диатеза, генитив отрицания, наблюдатель // Храковский, В. С. / Дмитренко, С. Ю. / Заика, Н. М. (редколл.): Проблемы типологии и общей лингвистики. Международная конференция, посвященная 100-летию со дня рождения проф. А.А. Холодовича. СПб. 103-109.

Паташинский, Д. (2006): Немного цвета. СПб.

Перельмутер, В. (1997): Пятилистник. М.

Петров, С. (1994): Я с жизнью рядом // Камера хранения: Литературный альманах. Вып. четвертый. СПб.

Плунгян, В. (2000): Общая морфология. Введение в проблематику. М.

Поляков, А. (2003): Для тех, кто спит. М.

Резанова, З. (1999): Язык и человек: субъектно-объектные отношения (варианты интерпретации в европейской культурной традиции) // Вестник Томского государственного университета. 268, 1999. 86-89.

Смирнов, И. (1994): Психодиахронологика. Психоистория русской литературы от романтизма до наших дней. М.

Соснора, В. (2006): Стихотворения. СПб.

Степанова, М. (2001a): О близнецах. М.

Степанова, М. (2001b): Песни северных южан: Стихи. М. / Тверь.

Степанова, М. (2005): Физиология и Малая История. М.

Степанова, М. (2006): О // http://znamlit.ru/publication.php?id=3054 (8/05/2018).

Тестелец, Я. (2001): Введение в общий синтаксис. М.

Успенский, Б. (1994): Анти-поведение в культуре Древней Руси // Успенский, Б.: Избранные труды. Т. 1. М. 320-332.

Эпштейн, М. (2007): О творческом потенциале русского языка: Грамматика переходности и транзитивное общество // Знамя. 3, 2007. 193-208. http://znamlit.ru/publication.php?id=3230 (8/05/2018).

Юрьев, О. (2004): Избранные стихи и хоры. М. ← 215 | 216 ← 216 | 217 →


1 Поскольку тема субъекта и объекта проявляется в разных грамматических категориях, некоторые примеры и фрагменты их анализа рассматриваются в книге: Зубова (2010) и статьях: Зубова (2004; 2009; 2012a; 2012b, 2012c; 2015).

2 Смирнов (1994, с. 12).

3 Представление о первичности языка имеет глубокую основу в мировой культуре: «Слиянность, неразложимое единство, взаимозаменимость в практике ритуального действа имени и вещи – органическая часть образной системы мифологической картины мира, для которой вообще был характерен образный синкретизм, субъектно-объектное единство. Миф же о творении мира словом принадлежит также к числу основных, коренных индоевропейских мифов» (Резанова 1999, с. 86).

4 Наиболее выразительно это было сказано в Нобелевской лекции Иосифа Бродского: «Кто-кто, а поэт всегда знает, что то, что в просторечии именуется голосом Музы, есть на самом деле диктат языка; что не язык является его инструментом, а он – средством языка к продолжению своего существования […] независимо от соображений, по которым он берется за перо […] немедленное последствие этого предприятия – ощущение вступления в прямой контакт с языком, точнее ощущение немедленного впадения в зависимость от оного, от всего, что на нем уже высказано, написано, осуществлено. Зависимость эта – абсолютная, деспотическая, но она же и раскрепощает. Ибо, будучи всегда старше, чем писатель, язык обладает еще колоссальной центробежной энергией, сообщаемой ему его временным потенциалом – то есть всем лежащим впереди временем» (Бродский 1998, с. 15).

5 «Эту книгу читает вслух…» (Павлова 1999). Здесь и далее выделение мое – Л.З.

6 «(Колыбельная для книги)» (Кабанов 2005, с. 58).

7 «Свадьба принца Чарльза и Камиллы Паркер-Боулз в прямой трансляции немецкого канала RTL» (Степанова 2006).

8 Бондарко (1992, с. 49).

9 Успенский (1994, с. 321, 323).

10  «Немного цвета» (Паташинский 2006, с. 72).

11  «Ночь через форточку воет тихонько в квартире…» (Кучерявкин 2001, с. 122).

12  «Уже который год, лишь вечер настает…» (Ордынская 2008, с. 131).

13  Сочетание друг другом в норме возможно, но только не с глаголом делать, а в предложениях типа мы довольны (не довольны) друг другом, они гордятся друг другом. Вероятно, предикат в таких случаях должен указывать на состояние, а не на действие.

14  Творительный падеж при глаголе смотреть возможен только в плеонастическом сочетании смотреть глазами или в метафорах типа смотреть волком.

15  Впрочем, творительный падеж при глаголе любить имеется во фразеологическом сочетании любить всей душой.

16  «Хутор потерянный» (Соснора 2006, с. 603).

17  «Новая Эллада» (Поляков 2003, с. 121).

18  Эпштейн (2007).

19  Постмодернизм понимается не как направление, а как ведущая тенденция в мировосприятии, свойственная второй половине ХХ века.

20  Барт (1994).

21  «„СМЕРТЬ АВТОРА“ – парадигмальная фигура постмодернистской текстологии, фиксирующая идею самодвижения текста как самодостаточной процедуры смыслопорождения» (Грицанов / Можейко 2001, с. 771).

«„СМЕРТЬ СУБЪЕКТА“ – метафорический термин для обозначения одного из двух полюсов амбивалентной тенденции размывания определенности субъект-объектной оппозиции в рамках постмодернистской программы преодоления традиции бинаризма, фиксирующий отказ постмодернистского типа философствования от презумпции субъекта в любых версиях его артикуляции (ино- , поли- и, наконец, бес-субъектность „непознаваемого субъекта“ эпохи постмодерна)» (там же, с. 80).

22  «Ах, Наталья, idol mio…» (Кибиров 2000, с. 25).

23  «Постмодернистская психика в целом симбиотична […] У симбиотика с его авторефлексированием нет иного положения в мире, кроме метапозиции» (Смирнов 1994, с. 317).

24  «Я был веселая фигура…» (Лимонов 2003, с. 95).

25  «Песенка» (Лосев 1999, с. 65).

26  «Неошагаловский полет» (Гецевич 1995, с. 14).

27  «Вступление» [из цикла «Шум Земли»] (Гандельсман 1998, с. 6).

28  «Заходя в ванную, внезапно в зеркале замечаю…» (Паташинский 2006, с. 71).

29  «Дом, в котором сегодня ждут…» (Лейкин 1991, с. 76).

30  «Хутор потерянный» (Соснора 2006, с. 102).

31  «Собака» (Степанова 2001, с. 26).

32  «20 сонетов к М.» (Степанова 2001b, с. 48).

33  «Я» (Ожиганов 2015, с. 63).

34  «Чтоб, неразумное, не голосило…» (Степанова 2001a, с. 21).

35  «Все зияю… И я, и ее…» (Юрьев 2004, с. 34).

36  «Путник» (Ахмадулина 1995, с. 88).

37  «Я с жизнью рядом…» (Петров 1994, с. 189).

38  Падучева (2004, с. 214).

39  «Я сегодня проснулся от слёз…» (Иконников-Галицкий 1998, с. 51).

40  «Рожа наружу, внутри никого…» (Боярских 2009, с. 110).

41  Бондарко (1992, с. 48).

42  Падучева (2006, с. 105).

43  «Ладонь кем-то улещена…» (Власов 1994, с. 34).

44  Плунгян (2000, с. 195).

45  Бондарко (1992, с. 46).

46  «Небо наклонилось…» (Паташинский 2006, с. 69).

47  «И я мог бродить…» (Дидусенко 2006, с. 208).

48  «Был месяц растущий, растущий туда…» (Дидусенко 2006).

49  «Полезно опусканье глаз…» (Вольф 2001, с. 42).

50  Азарова (2010, с. 167).

51  Бондарко (2002, с. 544).

52  «Полнолунье» (Перельмутер 1997, с. 87).

53  «Рассвет» [cтихи Ленечки из повести «Лес»] (Битов 1997, с. 36).

54  «Утром каменные люди любят взять меня за сердце…» (Паташинский 2006).

55  «Подлежащее в большей степени, чем другие И[менные] Г[руппы] в предложении, способно находиться в центре внимания участников речевого акта, соответственно оно имеет и высший коммуникативный ранг. Дополнение способно к этому в меньшей степени. Если оно все-таки находится в центре внимания, то это приходится выражать особыми средствами, например, не совсем обычным порядком слов, при котором дополнение стоит в начале предложения» (Тестелец 2001, с. 420).

56  И.И. Ковтунова указала на принципиальное отличие измененного порядка слов в поэзии и прозе: в прозе инверсии стилистически маркированы актуальным членением предложения, фразовой интонацией, а в стихах они являются нормой и стилистически не маркированы, так как фразовое членение поэтических текстов подавляется ритмическим (Ковтунова 1992, с. 195-198).

57  «Эти» (Кривулин 1988, с. 7).

58  «Ночь напролет и зиму бесперечь…» (Знаменская 1997, с. 77).

59  «Функция тропа как механизма семантической неопределенности обусловила то, что в явной форме, на поверхности культуры, он проявляется в системах, ориентированных на сложность, неоднозначность или невыразимость истины» (Лотман 1996, с. 58).

60  «[…] суммируя виды неопределенности в поэтическом языке, в числе главных можно назвать следующие: в плане познавательных категорий и познавательной позиции автора – неопределенность чувства, ситуации, субъекта, места, времени, действия, объекта действия, точки зрения; в плане языковых категорий и связей (точнее – когнитивно-языковых) – неопределенность значения слова, неопределенность отнесенности признака (между этими двумя видами неопределенности и тропами границы размыты), неопределенность логикосинтаксических отношений, неопределенность предмета речи (темы); в плане поэтической коммуникации – неопределенность говорящего и адресата. Все эти виды неопределенности проявляются на уровне тропики, лексической семантики, семантико-синтаксических связей, синтаксиса текста» (Ковтунова 1993, с. 113).

61  По мнению М.Л. Гаспарова, в поэзии ХХ века появился новый троп – антиэмфаза – расширение и размывание значения слов; «из-за этой опоры на новый троп, на антиэмфазу, от традиционной к современной поэтике меняется само соотношение между обычным языком и поэтическим языком. Там поэтический язык лишь продолжал обычный язык, надстраиваясь над ним добавочным слоем выразительных средств, – здесь поэтический язык противопоставляется обычному, вторгаясь в него иной структурой выразительных средств. [...] В обычном языке слово моносемизируется контекстом – в поэтическом предложении и целый контекст полисемизируется эстетической изоляцией» (Гаспаров 1986, с. 191).

62  Бондарко (1983, с. 44).