Show Less
Open access

Субъект в новейшей русскоязычной поэзии – теория и практика

Series:

Edited By Henrieke Stahl and Ekaterina Evgrashkina

В новейшей русскоязычной поэзии субъект снова стал актуальным, проявляя себя как одну из наиболее продуктивных и новаторски реализуемых категорий. Характерны формы субъекта лишь едва намеченного, либо непрерывно меняющегося, как Протей, либо выстраивающего себя заново под влиянием мгновения или ситуации. Общие парадигмы этих форм можно назвать «транссубъектностью», «метасубъектностью» и «сверхсубъектностью». Книга призвана дать толчок обновлению теории и методологии изучения субъектности в поэзии. Взаимодействие литературоведческой практики с лингвистическими, когнитивными теориями, с новейшей западной теорией лирики, а также с философскими концепциями делает возможным многосторонний подход к сложным феноменам современной русскоязычной поэзии.

Show Summary Details
Open access

Современные поэты-«не-поэты»: от позиции и текста к субъектности (Федор Двинятин (Санкт-Петербург))

Федор Двинятин (Санкт-Петербург)

Современные поэты-«не-поэты»:

от позиции и текста к субъектности
1

В последнее десятилетие (срок достаточно условный), как кажется, обнаружилась одна тенденция, имеющая отношение к современной (текущей) русской поэзии; впрочем, возможно, точнее было бы говорить о наборе перекликающихся частных тенденций. Основное наблюдение состоит в следующем: теперь, чтобы воспринимать панораму текущей российской поэзии в целом, а также сумму ее предполагаемых высших достижений, недостаточно учитывать творчество только тех авторов, которые представляются поэтами и публикуют стихи, которые просвещенный читатель ждет от номинальных поэтов; нужно – хотя бы «боковым зрением» – учитывать тех авторов, которые фактически не спешат занять вакансию поэта, которые ведут себя не как поэты и пишут не совсем так, как пишут современные «собственно поэты» – но при этом (иначе ведь и не стоило бы о них говорить) пишут и публикуют тексты, значительные в смысловом и техническом отношении, претендующие на оценку по самым серьезным критериям. Начинать разговор об этой тенденции (тенденциях) и об этих авторах непросто, не хватает устоявшихся концепций и терминов; поэтому поначалу, возможно, лучше ограничиться отдельными наблюдениями и вводными рассуждениями.

Можно предположить, что поэт как таковой, автор, считающий себя, ощущающий себя собственно поэтом, живущий жизнью поэта – преимущественно и определяет себя как поэта в первую очередь, как прежде всего поэта. Тот, кто ставит свое поэтическое призвание на второе место в списке ролей или реализаций, уже не вполне разыгрывает роль поэта как такового. Номинальному поэту положено жить литературой, поэзией. Предполагается, что он ищет всяческих возможностей печататься в ведущих (или хотя бы доступных ему по статусу) журналах, издательствах, с недавних пор – на признанных поэтических сетевых ресурсах; участвует в жизни поэтических фестивалей, салонов, кабаре, в публичных чтениях и т.д.; входит в формальную группу, сообщество, либо противопоставляет себя всем сообществам, но как отдельную единицу поэтической жизни, и, как правило, в любом случае вовлечен в сеть связей – дружеских, нейтральных или ← 267 | 268 враждебных – с другими поэтами. Этой более внешней, социальной стороне соответствуют и особые признаки текстов: в положительной или отрицательной форме поэт реализует параметры текущей литературной ситуации: отвечает на запросы, участвует (в форме манифестов или самой поэтикой своих произведений) в полемиках и борьбе школ, отзывается на новинки, на колебание поэтического вкуса и литературную моду, в самых сильных случаях – создает эту новую поэтику или новую моду. Существование вне всех основных парадигм текущей поэзии (а их, видимо, всегда больше, чем одна, иногда – немало), игнорирование тенденций текущей литературной ситуации выдает полемическую (или менее полемическую и более естественную) фигуру поэта-«не-поэта»: поэта по характеру и значительности текстов, не-поэта – по социальному, окололитературному поведению и по специфической маргинальности текстов sub specie текущей литературной ситуации.

Современных русских поэтов-«не-поэтов» можно, кажется, отыскать среди: 1) успешных прозаиков, публикующих стихи как составную часть большой и (условно говоря) амбициозной прозы; 2) поэтических переводчиков лучшего разбора, печатающих, кроме переводов, и оригинальные тексты; 3) авторов, сполна реализовавшихся в какой-либо иной деятельности, каковая и есть их основная профессиональная идентификация, но при этом пишущих и публикующих стихи высокого качества – последняя оговорка исключает дилетантские опыты тех или иных «значительных людей»; для осторожности можно ограничиться крупными учеными; 4) блогеров, популярных или относительно популярных в сетевых сообществах и иногда (редко) известных только под своими никами; 5) авторов, известных (в тех же блогах и социальных сетях) своими ироническими миниатюрами, текстами в форме языковой и литературной игры, обращением к «бытовым» (имеется в виду современный быт) литературным жанрам. Применительно к одному автору графы этой классификации нередко пересекаются.

В качестве примеров «прозаиков» могут быть названы Андрей Бабиков, исследователь текстов Набокова и автор романа «Оранжерея»,2 в состав которого вошли стихотворения, мотивированные фабулой и повествовательной конструкцией книги,3 и Олег Постнов, в романе (или сборнике) которого «Поцелуй Арлекина»4 есть подобные же стихотворные фрагменты. Роли прозаика, переводчика, филолога почти заслоняют собственно поэта в Романе Шмаракове (романы «Овидий в изгнании», «Каллиопа, дерево, Кориск», «К отцу своему, к жнецам», «Книга скворцов», переводы Клавдиана, Иосифа Эксетерского, Вальтера Мапа, Пруденция и др.), публиковавшего, однако, в составе своей прозы и в сетевых источниках поэ ← 268 | 269 тические тексты высокого достоинства. Переводчик5 и известный ученый (математик) Алексей Кокотов печатает также оригинальные стихотворения.6 Крупный филолог, публицист и переводчик Алексей Любжин – автор книг «Слѣпой. Поэма о Гомерѣ» и «Сирень Таврическаго сада».7 Выдающийся физик Михаил Кацнельсон – автор двухтомника «Стихотворения».8 Огромной популярностью в филологических, литературных и сетевых кругах пользуются иронические, игровые и совершенно серьезные поэтические тексты филолога, эссеиста и прозаика Михаила Безродного – он печатает их в своих книгах,9 периодических печатных и сетевых изданиях и в своем блоге. Буквально только что были изданы избранные поэтические и прозаические «мелочи» Владимира Мошкевича, более десятилетия публиковавшиеся в блогосфере и социальных сетях: «Совершенные пустяки. 2005–2016».10 Кажется, есть основания включить в рассматриваемый круг как будто не принадлежащего ни к одной из перечисленных рубрик Алексея Ушакова11 и далее, хотя бы отчасти – уже более близких к собственно поэтической роли авторов, таких, как, например, Олег Комков и Глеб Михалев. (В принципе, некоторыми особенностями своей позиции и поэзии близок перечисленным авторам священник и поэт Сергей Круглов, но его – автора семи стихотворных книг, номинанта престижных премий, предмет обсуждения статусных критиков – конечно, нельзя считать «не-поэтом», избегающим поэтического статуса, несмотря на явную вторичность роли поэта. Этот пример предупреждает о нечеткости границ и обилии переходных случаев). Основным клубом некоторых из рассматриваемых здесь авторов служит – или служила – платформа „LiveJournal“, где публиковались и отчасти продолжают публиковаться Безродный, Шмараков, Кокотов, Любжин, Кацнельсон, Мошкевич, филолог и редактор Владислав Николаенко и др. Не все и не у всех, но многие у многих состоят в друзьях и ведут беседы – о поэзии и не только.

Прототипы перечисленных явлений в русской литературной культуре более или менее ясны. Это, например, фигура «поэта-дилетанта», как Тынянов в известной статье определяет Тютчева. Эта формулировка могла вызывать несогласие у других исследователей поэта, но дело в данном случае не в том, насколько она исчерпывающе точна, а в том, что нечто существенное все же схватывает. На протяжении практически всей своей судьбы таким же поэтом-«не-поэтом» должен был ощущать себя И. Аннен ← 269 | 270 ский. «Стихи в составе прозы» в более близкой перспективе уводят к «Между собакой и волком» Саши Соколова, в более отдаленной – к «Доктору Живаго» Пастернака и опытам Набокова (например, в «Даре»). «Стихи прозаика» – не столь влиятельное явление в русской традиции, в отличие от «прозы поэта» (относительно хорошо изученной), даже в случаях Бунина, Мережковского, Белого, Набокова и Вагинова налицо постепенный и неполный переход поэта на прозу, а не «стихи прозаика». Их примером могли бы быть вирши, придуманные Достоевским для капитана Лебядкина. «Поэзия переводчика», несколько консервативная, технически изощренная, чуждая литературной актуальности (Für Wenige и для вечности) – напротив, пронизывает собой русскую стихотворную культуру XX века. «Канонизация» такой фигуры, прорыв носителя такого амплуа в высший поэтический эшелон – это, конечно, послевоенная поэзия Арсения Тарковского, ее издательская судьба и читательская рецепция; многие черты такой фигуры разыгрывал М.Л. Гаспаров, без немногочисленных оригинальных стихов которого теперь почти непредставима история русской интеллектуальной поэзии конца века; для некоторых современных авторов принципиальна ориентация на Сергея Петрова (1911–1988), крупного переводчика и поэта, чьи переводы в позднее советское время печатались, а оригинальные стихи – нет. Можно указать также на (различные по значению и судьбе) фигуры Михаила Лозинского, Константина Липскерова, Сергея Шервинского, Владимира Державина, Семена Липкина, в новейшее время – Владимира Микушевича и Евгения Витковского. Если говорить о гуманитариях недавнего поколения, очевидно вспоминаются стихи (почти всегда «дилетантские» в смысле реализуемого культурного амплуа, но не формальных и смысловых достоинств) В. Г. Адмони, С. С. Аверинцева, Вяч. Вс. Иванова и уже упомянутого М. Л. Гаспарова. В старой литературной культуре можно найти и прототипы фигуры поэта-шутника-«блогера», автора ценимых первоклассными знатоками стихотворных импровизаций, эпиграмм, буриме и проч., с их технической виртуозностью и при этом с особой ролью в эволюции поэтического языка и стиха: можно вспомнить Сергея Соболевского и, хотя бы отчасти, Ивана Мятлева.

При исчислении языковых, стиховых, интертекстуальных и смысловых стратегий перечисленных современных поэтов почти не удается сформулировать особенности, характерные для всех названных: речь скорее идет о преобладаниях и тенденциях. Нужно принимать во внимание, что значительная часть этих поэтов так или иначе знает друг друга, они пребывают в дружеском и отчасти публичном общении, но, во-первых, это само по себе не доказывает их внутреннего родства; во-вторых, это общение может иметь цепочечный («кирпичный», по слову Н.С. Трубецкого) характер; в-третьих, в некоторых других случаях имеет место почти полная взаимоизоляция. ← 270 | 271

Тем не менее можно попытаться перечислить некоторые схождения, имеющие отношение к реконструируемой субъектности поэтов описываемого «облака».12

Стратегии конструирования субъектности в текстах поэтов-«не-поэтов», в принципе, могут быть перечислены по привычным рубрикам: речевая характеристика (языковые модели), цитатный пласт (интертекстуальность), персонажно-масочные построения.

На графическом уровне наиболее заметной особенностью ряда перечисленных авторов (Любжин, Николаенко, отчасти Кокотов) является последовательное использование дореформенной орфографии, в «гротовской» (кодификатор акад. Я.К. Грот, конец XIX века) или даже до-гротовской версии. В области фоники заметна тенденция – как в «серьезных», так и в игровых и полуигровых стихотворениях – к использованию богатых и многочисленных звуковых повторов, паронимирования и анаграммирования, с опорой как на достижения поэтического авангарда, так и на архаические и классические тенденции звуковой организации текста. В разнообразных стиховых решениях перечисленных авторов выделяется резко преобладающая тенденция к использованию традиционных, классических форм стиха, к строгому соблюдению стиховых конвенций. Так, преобладает силлаботоника, а среди силлаботонических размеров (при интересе некоторых авторов к романтическим трехсложникам) особым вниманием пользуются ямбические размеры, особенно Я4, Я5 (например, в сонете) или Я6 (особенно в форме александрийского стиха); характерно ритмическое разнообразие Я4 – например, повышенное использование редких форм; в большинстве текстов рифмы точные и строгие, а если используются неточные рифмы, то, по заветам Маяковского и Пастернака, неточность компенсируется богатством «левой» части рифмы, ее оригинальностью и лексической неожиданностью и т.д. В области лексики характерна не слишком резкая, но последовательная ориентация на сохранение (а не вымывание) классического поэтического словаря с его широтой и традиционной основой и на два (условно говоря) вида лексического расширения – архаическое, восходящее к лексическому богатству поэзии и прозы XVIII – начала XIX вв. и более ранних эпох, и специальное, подразумевающее ввод в поэзию редких слов, терминов, лексических раритетов, вплоть до гапаксов. Не чураясь, особенно в ироничных и игровых текстах, примет современной речи, изредка и бранных слов (только у некоторых авторов), рассматриваемые поэты в целом отказываются от ставки на сближение поэтической речи с повседневной, предпочитая не сплошной, а пунктирный и остраняющий вариант «обмирщения» (Мандельштам) стихотворного дискурса. Это же можно сказать и о поэтическом синтаксисе. Таким образом, ← 271 | 272 стратегии конструирования субъектности в области языка и поэтического слога могут быть суммированы в понятиях «сохранения, усложнения-устрожения и дополняющего развития конвенции», «частичной архаизации» и «независимости от господствующих поэтических тенденций».

Эти же наблюдения, как кажется, подтверждает и интертекстуальная перспектива поэтических текстов обсуждаемых авторов. В том филологическом сообществе, к которому принадлежит большинство из этих авторов, неслучайно такой популярностью пользовались изыскания и очерки, составившие двухтомную «Летейскую библиотеку» А.Л. Соболева,13 – настоящий синодик «пропущенных» по тем или иным причинам стихотворцев XX века, от довольно безнадежных до по-настоящему значительных. Столь же предсказуем интерес к линии (если это «линия») Ходасевича и Набокова – одинокого консерватора и поэта-прозаика со своим представлением о поэтической иерархии. Маркирован оказывается и XVIII век, причем и здесь выбираются не самые ожидаемые имена – прежде всего Херасков и Муравьев. Внутриязыковые межтекстовые параллели продолжаются в межъязыковых и межлитературных: античная, средневековая и ренессансная поэзия у Шмаракова и Любжина, фарси и чагатайский тюрки у еще одного автора этого круга, дружеские и профессиональные контакты с исследователями древнеиндийской и шумеро-аккадской традиций – характерное для XX века расширение творческих связей русской поэзии с древностью и востоком удерживается в этой среде. Но интертекстуальные отсылки не ограничиваются знаками преемственности, наряду с этим рекрутируется очень широкая «упоминательная клавиатура» формул, контекстов, отдельных строк и ключевых мотивов классической и модернистской поэзии; монтаж подтекстов может тяготеть к центонному типу построения. Кроме того, используются разные типы травестийности — например, «перепев» в понимании И.Г. Ямпольского (восходящем к Тынянову). Своего рода негативная интертекстуальность проявляется в (как кажется) почти полном отсутствии положительных отсылок к поэзии современников и недавних предшественников – «номинальных» поэтов, в практически полном игнорировании текущей профессиональной поэзии. (Это только неподтвержденная гипотеза, но возможно, многие из перечисленных авторов более или менее сознательно рассматривают традиционные поэтические институты, причем равно – официозные, нонкомформистские и альтернативные – как находящиеся в кризисе, как монополизированные отдельными группами или, говоря шире, определенными профессиональными и социальными моделями, вместе же с ними, возможно, – и саму «номинальную» поэзию. Будучи, по-видимому, вполне амбициозными в отношении своего творчества, рассматриваемые авторы не амбициозны в плане захвата историко-культурной инициативы – таково основное отличие от авангарда). ← 272 | 273 Речевые клише современности, запоминающиеся фрагменты политического и публицистического дискурсов, саркастически цитируемые обороты современной литературы (причем скорее прозы), киноцитаты и сетевой фольклор также могут вовлекаться в гетерогенный поэтический текст, но, соседствуя с другими цитатами и общим речевым строем текста, обнаруживают свою побочную роль: быть источником прозаического контраста или переформатироваться преобладающей «классической» рамкой текста.

Переходя к архетекстуальному в понимании Ж. Женетта, можно заметить особую роль в рассматриваемой поэзии твердых форм и связанных с ними поэтических жанров, причем как традиционных и высоких, так и новых, модных в сети, и используемых как в высокой, так и в игровой поэзии: сонеты, хокку, лимерики, так называемые «пирожки» (и их дериват – «порошки»); может практиковаться жанр «бескрылки», родственный салонно-литературному буриме. Для многих из рассматриваемых авторов характерна ориентация на ироническую поэзию, бытовые литературные формы и игры, поэтическое остроумие, высокопрофессиональную и не вполне серьезную стиховую стилизацию. Восходящее к А. К. Толстому и кругу Хармса использование плохого письма, графоманских приемов, сдвинутого языка принадлежит к числу допустимых и практикуемых приемов. Образцы ролевой или исповедальной лирики могут встречаться, но преобладает поэзия либо безличная (третьеличная), либо с условным, иногда ироническим, образом субъекта, со стилизацией (архаизацией, либо, наоборот – и существенно реже – вульгаризацией) субъекта. У филологов и переводчиков чуть ли не самым заметным тематическим пластом субъектности в тексте оказывается профессиональный: медитации напрямую либо иллюстративные обыгрывания, посвященные языку вообще, поэтическому языку, стиху, поэтической технике, истории поэзии и всей литературы. Отсюда огромная роль метаязыковых и (авто)метаописательных текстов, уже названной интертекстуальности, образцов «филологической поэзии». Для прозаиков характерна сложная игра с передачей фикционального авторства (и, значит, хотя бы отчасти субъектности) стихотворения персонажу, но при этом более или менее близкого к автору. Прямое проявление авторских воззрений осуществляется скорее в негативной форме, как отказ от исповедания ценностей, чуждых автору. (Некоторый мировоззренческий традиционализм характерен для большинства поэтов этого «облака». Среди них практически неизвестны просоветские симпатии, безоговорочная любовь к современному миропорядку, признание за авангардом статуса чего-то большего, чем одного из этапов поэтической традиции, сциентистский материализм, ощущение языка и традиционной культуры как «репрессивных» инстанций).

Итак, суммируя наблюдения, можно было бы выделить три основных признака субъектности поэтов описываемого «облака». Это «независимость», «мастерство» и «пассеизм». В кратких и условных формулировках ← 273 | 274 может в значительной степени исказиться подлинное содержание определений. Так, определенная оппозиция к современности и настоящему времени не абсолютна, а «мастерство», говоря более развернуто, просто представляет собой стремление к как можно более полному контролю над всеми уровнями стихотворного текста, как поиск совершенства, разнообразия, полной нагруженности, изощренности на стиховом, звуковом, грамматическом, лексическом уровнях, в интертекстуальных стратегиях и проч. Что же касается «независимости», то это независимость от ролевых и социальных моделей поэта и поэзии, почти наверняка осуществляемая в надежде прорваться к «вечной и подлинной» поэзии через предполагаемые современные искажения и принижения: как кажется, описываемые поэты предполагают, что время благоприятствует «сторонней» роли, достоинству, сосредоточенности, «веселой науке» и «святому ремеслу».

Литература

Азарова, Н. / Корчагин, К. / Кузьмин, Д. / Плунгян, В. и др. (2016): Поэзия: Учебник. М.

Бабиков, А. (2007): Стихи // Звезда. 6, 2007. 104-105.

Бабиков, А. (2011): Оранжерея. СПб.

Безродный, М. (1996): Конец цитаты. СПб.

Валери, П. (2014): Собрание стихотворений. Пер. с франц. А. Кокотова. М.

Данилова, Д. (2015): Благодать воз благодать. Алексей Ушаков // Вопросы литературы. 1, 2015. 231-241.

Кацнельсон, М. (2014): Стихотворения. Berlin.

Кокотов, А. (2008): Над черным зеркалом. М.

Любжин, А. (2009): Слѣпой. Поэма о Гомерѣ. М.

Любжин, А. (2012): Сирень Таврическаго сада. М.

Мошкевич, В. (2016): Совершенные пустяки. 2005-2016. М.

Постнов, О. (2014): Поцелуй Арлекина. СПб.

Соболев, А. (2013): Летейская библиотека. М.

Шталь, Х. (2016): Опыт философского обоснования мета-теории поэтического субъекта: современное прочтение Генриха Барта // Азарова, Н. / Бочавер, С. (ред.): Поэтический и философский дискурсы: история взаимодействия и современное состояние: Сб. ст. М. 162-181. ← 274 | 275 →


1 Исследование выполнено при поддержке гранта РФФИ № 18-012-00570 «Топика постриторической эпохи: теория и практика», выполняемого в Санкт-Петербургском государственном университете.

2 Бабиков (2011).

3 См. более раннюю публикацию: Бабиков (2007).

4 Постнов (2014).

5 См., например, Валери (2014).

6 Кокотов (2008).

7 Любжин (2009, 2012).

8 Кацнельсон (2014).

9 Безродный (1996).

10  Мошкевич (2016).

11  О данном авторе см.: Данилова (2015, с. 231-241).

12  В понимании субъектности следуем изложениям: Шталь (2016, с. 162-181); Азарова / Корчагин / Кузьмин / Плунгян (2016, с. 99-110).

13  Соболев (2013).