Show Less
Restricted access

«Translatio» et Histoire des idées / «Translatio» and the History of Ideas

Idées, langue, déterminants. Tome 2 / Ideas, language, politics. Volume 2

Edited By Anna Kukułka-Wojtasik

Produit de la conférence « Translatio et Histoire des idées », troisième du cycle Translatio, ce livre réunit des contributions reflétant l’actualisation des recherches sur la Translatio et son rôle dans la marche des idées. Nous y voyons diverses conceptualisations de l’image de l’Autre et de son univers, dues aux déterminants idéologiques et politiques du processus du transfert langagier. L’objectif des investigations est de mesurer les infléchissements induits par la Translatio, ce passage d’une culture à l’autre.
Les auteurs abordent aussi bien des cas qui autorisent à identifier certains motifs et éléments récurrents accompagnant le processus de la translatio. La récurrence de ces aspects permet de formuler certains principes et règles, concernant le transfert langagier.

This book, a product of the "Translatio and the History of Ideas" conference and the third volume in the Translatio cycle, brings together contributions reflecting the advances in research on the Translatio and its role in the march of ideas. We see various conceptualizations of the image of the Other and his universe, due to the ideological and political determinants of the language transfer process. The objective of the investigations is to measure the inflections induced by the Translatio, the passage from one culture to another.
The authors approach the cases that allow identification of certain patterns and recurring elements accompanying the process of the Translatio. The recurrence of these aspects makes it possible to formulate certain rules and principles concerning language transfer.

Show Summary Details
Restricted access

Идеологические манипуляции миросозерцанием Ф.М. Достоевского в современном польском политическом контексте/Ideological Manipulations of the World Outlook F.M. Dostoevsky in the Modern Polish Political Context

Extract



Abstract: It is proposed to look at some publications in the Polish press today, which reflects the conflict of liberal and conservative groups in society. This reception of Dostoevsky’s figure and his understanding of the world becomes an object-sided argument, and often unexpected contexts.

Keywords: Dostoevsky, political context, reception, Polish press, conflict

В современной польской прессе наблюдается тенденция попыток перевода полифонического миросозерцания Ф.М. Достоевского в монофонию через призму осмысления авторов-журналистов. А в связи с этим часто один и тот же текст писателя становится орудием аргументации для абсолютно различных идеологий. Что еще интереснее, иногда ни одна из сторон в своем субъективизме не обращается к фактам. Миросозерцание Достоевского является в такой ситуации лишь некой авторитетной базой, на которую ссылаются представители разных политических сил. А вслед за подобными публикациями в прессе появляются общественные дискуссии о творческом наследии писателя, с искажением достаточно глубоко и научно обоснованных вопросов. Так появляется место для полуправд и фактоидов, активно бытующих в современном медиапространстве.

Сегодня в Польше по-прежнему громко и с новой силой звучит вопрос: кем был Достоевский – полонофилом или поляконенавистником – вслед за вопросом в названии работы Марека Ведемана Полонофил или полонофоб? Федор Достоевский в польской словесности. 1847–1897 (польск. Polonofil czy polakożerca? Fiodor Dostojewski w piśmiennictwie polskim lat 1847–1897) [Wedemann 2010]. Исследование показывает, что творчество писателя обращает на себя внимание и получает неоднозначные оценки в Польше уже с середины XIX века. Как пишет о данной книге Евангелина Скалинская, монография стала настоящим «поворотным пунктом в изучении польского восприятия Достоевского в XIX веке», ведь исследователю удалось обнаружить первое упоминание о Достоевском уже на страницах газеты Гвязды за 1847 год, тогда как ранее считалось, что известность автор обрел в Польше ←137 | 138→только лишь после своей смерти в 1881 году. Прежде всего, внимание привлекают Записки из мертвого дома, в которых начинается дискуссия не только о «польской Сибири», но и «польском вопросе» в наследии русского писателя [Славинская 2011: 46–48]. Сложно оспаривать обвинения в адрес Достоевского в шовинизме, когда читаешь следующие строки из ответа редакции Времени на заметку Московских ведомостей о статье Н.Н. Страхова Роковой вопрос (к статье мы еще будем обращаться далее): «Европейская цивилизация, которая есть плод Европы и, в сущности, на своем месте в Европе, – в Польше (может быть, именно потому, что поляки славяне) развила антинародный, антигражданственный, антихристианский дух. Она развила у них преимущественно католицизм, иезуитизм и аристократизм, да тем и порешила. Мало того: нигде, может быть, католицизм не получал такой степени прозелитизма, как в Польше» [Достоевский 1980: 99]. И уж точно сложно для польского читателя будет воспринимать без излишних эмоций статью Летняя попытка старой Польши мириться из октябрьского Дневника писателя за 1877 год, где поляки Старой Польши названы «клерикалами», «папистами» и чуть ли не предателями. При этом автор говорит: «Есть Новая Польша, Польша, освобожденная царем…» [Достоевский 1984: 58]. А это уже исторически некорректный вопрос для национально ориентированных групп, а также для весьма чувствительного польского патриотического сознания.

Причем «польский вопрос» ставят как исследователи, так и обычные читатели, а иногда – те, кто текстов Достоевского не читал, но мнение сформировал по коротким заметкам и комментариям в интернете. Некоторые неоднозначные реплики самого Достоевского, литературоведение прошедших десятилетий, а затем статьи и реакции создали о писателе мнение-симулякр (в понимании Ж. Бодрияра) как о поляконенавистнике. В современности эти вопросы звучат особенно остро, приобретают несколько новое звучание в выстраивании политики международных отношений.

О том, какими предстают поляки в романах Достоевского, еще в 1931 году озвучил Ежи Стемповский в статье Поляки в романах Достоевского [Стемповский 1971]. Но, как уже отмечалось выше, так называемый «польский вопрос», прежде всего, звучит националистически и с нотами шовинизма (так, по крайней мере, воспринимаемого) не в художественных текстах, а именно в Дневнике писателя. А вот биографически «польский вопрос» фрагментарно появляется во время пребывания писателя на каторге (о чем написал в воспоминаниях Семь лет каторги (польск. Siedem lat katorgi) Шимон Токаржевски, который столкнулся с писателем в 1851 году; а также в Воспоминаниях сибиряка (польск. Sybiryjski pamiętnik) Юзефа Богуславского, только несколько лет назад опубликованных Ведеманом [Wedemann 2010: 245–249]; а уж воистину значимо «польский вопрос» звучал после выхода в свет статьи Н.Н. Страхова Роковой вопрос в журнале братьев Достоевских Время. Последнее в итоге привело к закрытию издания в конце мая 1863 года, а это в дальнейшем могло повлечь ухудшение здоровья и смерть брата писателя ←138 | 139→М.М. Достоевского. Статья была посвящена Польскому восстанию этого же года. Позже Страхов скажет: «Разумеется, ни у братьев Достоевских, ни у меня не было ни тени полонофильства, или желания сказать что-нибудь неприятное правительству. Мысль статьи была та, что нам следует бороться с поляками не одними вещественными, но и духовными орудиями, и что окончательное разрешение дела наступит лишь тога, когда мы одержим над поляками духовную победу» [Страхов 1883: 247]. А 17 июня 1863 сам Достоевский писал об этой ситуации в письме из Петербурга в Баден-Баден И.С. Тургеневу, утверждая, что статья Страхова оказалась совершенно непонятой: «Мысль статьи (писал ее Страхов) была такая: что поляки до того презирают нас как варваров, до того горды перед нами своей европейской цивилизацией, что нравственного (то есть самого прочного) примирения их с нами на долгое время почти не предвидится» [Достоевский 1985: 34]. Как пишет Достоевский, в статье вовсе не утверждалось, что Польша цивилизационно выше русских, и добавляет, что у них «буквально сказано, что эта польская хваленая цивилизация носила и носит смерть в своем сердце» [Достоевский 1985: 34]. Углубляясь в данную проблему, Л.И. Сараскина прослеживает также связь «польского вопроса» с образом Николая Ставрогина, который мог принимать участие в подавлении Польского восстания [Сараскина 2006: 77]. Речь идет о фразе из романа «Бесы»: «В шестьдесят третьем году ему как-то удалось отличиться; ему дали крестик и произвели в унтер-офицеры, а затем как-то уж скоро и в офицеры» [Достоевский 1974: 36]. На что исследовательница обращает внимание вслед за комментаторами Полного собрания сочинений [Достоевский 1975: 289]. Безусловно, не остаются без внимания герои-поляки в художественной прозе автора: и исследователи, и читатели отмечают негативно-ироническое отношение; но абсолютно настораживают фразы из публицистики Достоевского. На одном из интернет-форумов О антипольской мании Достоевского, православии и комплексах России (польск. O antypolskiej obsesji Dostojewskiego, prawosławiu i kompleksach Rosji) [O antypolskiej obsesji…] ведется обсуждение статьи Зигмунта Колужинского Страшные поляки, святая Русь (польск. Straszni Polacy, święta Ruś) [Kałużyński 2002]. Важным, на наш взгляд, является тот факт, что данную статью печатает популярный еженедельник Polityka, а это делает информацию доступной именно для массового читателя. Автор утверждает, что у Достоевского к полякам нет никакого сочувствия: «Поляки появляются у него почти в каждом романе, как правило, всегда одинаково, что выглядит даже схематично. Обычно это эпизодические фигуры, которые появляются только единожды, на короткое время и больше не возвращаются, что редко случается у Достоевского, традиционно расширяющего описания. Поляк у него всегда одинаков: позер, гордец с нарастающим чувством собственного достоинства, открыто кричащий, что он лучше всех присутствующих, но при этом остающийся скомпрометированным» (здесь ←139 | 140→и далее пер. мой – С.П.) [там же]1. В поисках причин конфликтной зоны между русским классиком и поляками автор статьи выдвигает версию, которая базируется на противоречиях православной и католической традиций. Если в последней прослеживается четкое разделение добра и зла, то в православии их своеобразное слияние в человеческой природе. В итоге, вся вина пала на поляков: «Они представляли собой единственную сплоченную группу с римско-католическим образованием, с которым столкнулся Достоевский. В нравственных вопросах они проявляли твердость; в этом польский католицизм даже более автоматичен нежели европейский, так как дополнительно на нем тяготит национальный комплекс» [там же]2. Исследователь приходит к несколько противоречивому выводу: автор идеи о народе-богоносце видел и то, что мессианизм свойствен не только русским, но и полякам; это не могло не раздражать, а потому было стимулом искать объяснения для русской исключительности. Что правда, данное утверждение звучит не совсем обоснованно, особенно в контексте понимания проблемы Н.А. Бердяевым в работе Русская идея: «Мессианизм ничего общего не имеет с замкнутым национализмом, мессианизм размыкает, а не замыкает. Поэтому Достоевский говорит в речи о Пушкине, что русский человек – всечеловек, что в нем есть универсальная отзывчивость» [Бердяев 2015: 234–235]. Зигмунт Колужинский подводит итог: «Для Достоевского, поляки со своей самоуверенностью были мошенниками, проводниками продажной веры, повернувшиеся спиной к правде раз и навсегда, а поэтому в его миропонимании для них не могло быть места» [Kałużyński 2002]3. Данные тезы не новы, еще Н.О. Лосский в труде Достоевский и его христианское миропонимание писал о переломном воздействии на писателя Польского восстания 1863 года, когда тот отворачивается от западной цивилизации и католицизма: «Как это, к сожалению, обыкновенно происходит в человеческой душе в подобных случаях, поворот к православию начался у Достоевского не с упоминания положительной ценности своей Церкви, а с отталкивания от чужого вероисповедания, именно от католицизма» ←140 | 141→[Лосский 1953: 81]. Дискуссия на форуме, которая разгорелась вокруг статьи Калужинского, пошла в направлении возвеличивания Польши и поисков изъянов не только в России, но и у самого Достоевского. Так, комментатор Traianvs (здесь и далее сохранено оригинальное написание) говорит о слухах, что происхождение рода Достоевских имеет отношение к Великому Княжеству Литовскому, а в связи с этим автор «мог ощущать дискомфорт как несколько дефективный русский и покрывать его неистовой ненавистью по отношению к ложным предкам» [O antypolskiej obsesji…]4. Некий пользователь Zaranek ссылается на книгу Станислава Цат-Мацкевича, который оспаривал польские корни Достоевского. А вот в комментарии пользователя akcja bezpośrednia говорится о России, которая будто только и живет с тенью страха о поляках: «В России время от времени происходили взрывы иррациональной антипольской паники – это происходило в XIХ в., когда был страх, что поляки неким чудесным образом полонизируют империю; было и во времена Сталина, в половине 30-х гг., когда раскрыли польский „заговор”. Заговор оказался выдумкой, но его кроваво подавили» [там же]5. Эти примеры демонстрируют, в какой атмосфере обычно проходят дискуссии в данном контексте в интернете. Комментарии, в общем, построены на фактоидах, информации, которая звучит субъективно, но имеет претензию на утверждение неких истин. В таком контексте отношения поляков к русским несколько свысока, даже пренебрежительно объясняет известный скандальный польский редактор Ежи Урбан, хотя следует подчеркнуть, что его публичные высказывания и мнения чаще всего направлены на привлечение внимания, обострение противоречий, разжигание споров, раздражение национальных фобий. Публицист утверждает, что причина конфликта кроется в проблеме польского сознания: «Презрительное отношение поляков к русским, отношение барского превосходства проистекает из польского комплекса неполноценности и самым худшим образом говорит о польских элитах. Поляки завидуют Западу, потому что там более высокий жизненный уровень, и поэтому получают глупое удовольствие от того, что у населения России доходы в среднем втрое ниже, чем у поляков. Когда бедный может презирать еще более бедного, это ему улучшает настроение» [Ответы Ежи Урбана…]. Данная точка зрения может возмущать, но позиция человеческих взаимоотношений типологически выглядит вполне по-достоевски.

Профессор В.Н. Захаров в интервью с интернет-изданием Onet.pl утверждает о Достоевском: «Любил поляков, любил» [Dostojewski…]6. Но при ←141 | 142→этом в беседе не приведено аргументов, в чем заключалась его «любовь». А уже вспоминаемые моменты из публицистики писателя не позволяют с этим утверждением согласиться однозначно ни исследователям, ни читателям в Польше. Но есть и еще одна сторона проблемы: важно подчеркнуть, что характерным элементом рецепции Достоевского в современном медиапространстве Польши становится факт частого упрощения творческого наследия писателя для приближения к миропониманию читателя. Достоевский становится ближе к массам, начинает жить в массовой культуре, но интерпретации его наследия привязаны к пониманию публицистов, что не всегда имеет точное истолкование.

Одним из изданий, которое обращается к наследию автора чаще всего, является Газета выборча (Gazeta Wyborcza), будто бы занимающаяся своеобразной популяризацией писателя. С момента возникновения издания в 1989 году до июня 2018 года имя Достоевского появилось в 1255 публикациях (согласно данным электронного архива Газеты выборчей). Газета выходит ежедневно полумиллионным тиражом, имеет множество тематических и региональных приложений и изначально стала символом независимой Польши, а сегодня – газета либеральных групп. Этот факт уже сам по себе вызывает противоречие: консерваторы и националисты, для которых Достоевский является однозначно антипольским, имперским автором, принимают само издание Газета выборча и публикации в нем, как «левую пропаганду», настроенную на разрушение государственной независимости. Так, известный в Польше публицист Томаш Лис (Tomasz Lis) вступает в дискуссию с консервативными политическими силами, которые переписывают историю коммунистического и посткоммунистического прошлого, подчеркнуто говорят о необходимости люстрации и наказания «врагов» в современности, разрушают геройский миф Леха Валенсы. В этой идеологической дискуссии используется русский писатель: «Достоевский презирал поляков, так как считал, что под маской святости и морализаторства спрятаны бесчестность и подлость. Да что с него взять – русский, дело известное. Сегодня самые разные люди за границей утверждаются в презрении к полякам, которые опять собственными руками уничтожают героя и легенду. И даже не надо их озлоблять друг против друга» [Lis 2008: 22]7. Томаш Лис находится в ярко выраженной конфронтации с представителями консервативных взглядов, а использование таких мировоззренческих позиций Достоевского осознанно заостряет спор на политической арене и вызывает гневное отношение к самой газете. Поэтому выход на так называемый ←142 | 143→«польский вопрос» в данном случае неизбежен, что зачастую имеет место в интернет-комментариях, под материалами, в которых, так или иначе, фигурирует имя Достоевского (как видно в примерах выше).

You are not authenticated to view the full text of this chapter or article.

This site requires a subscription or purchase to access the full text of books or journals.

Do you have any questions? Contact us.

Or login to access all content.