Show Less
Restricted access

Russische Satire

Strategien kritischer Auseinandersetzung in Vergangenheit und Gegenwart

Series:

Edited By Michael Düring, Kristina Naumann and Rebekka Wilpert

Die russischsprachige Satire wird häufig in den Rang einer Schattenliteraturform gedrängt. Dennoch kann sie die Funktion ausüben, die der Satire gemeinhin zugeschrieben wird: auf aggressive Art Missstände in einer Gesellschaft zu kritisieren.

Dieser Band enthält die Vorträge der vom Institut für Slavistik der Christian-Albrechts-Universität zu Kiel und der Staatlichen Universität Irkutsk durchgeführten Konferenz «Russische Satire seit der Perestrojka bis in die unmittelbare Gegenwart: Formen und Themen künstlerischer Auseinandersetzung». Ziel des Austausches war, herauszufinden, welche Mittel, Themen, Strategien und Angriffsobjekte es in der russischen Satire gibt, wie die Rezeption von Satire je nach Herkunft der Referent*innen differiert und welche Möglichkeiten sich der Satire im «System Putin» bieten. Die Beiträge befassen sich mit der Sprache der Satire, mit neuen satirischen Ausdrucksformen und -medien wie Liedern und Filmen, aber auch mit der klassischen literarischen Satire.

Show Summary Details
Restricted access

Сатира и карнавал в смеховой культуре современной России. О поэзии Тимура Кибирова

Extract



Der Artikel befasst sich mit unterschiedlichen Formen des Lachens in der gegenwärtigen russischen Literatur. Die Zweifel daran, dass ein für die gesamte Kultur einheitliches Wertesystem möglich sei, werden durch den Einfluss der Satire wesentlich abgebaut, doch manche ihrer Funktionen übernimmt das karnevalistische Lachen. Diese Tendenz ist in der Poesie Timur Kibirovs deutlich erkennbar.

The article deals with different forms of laughter in contemporary Russian literature. The doubt that there might be a coherent system of values for the whole culture is dispelled by the influence of satire; some of its functions are taken over by carnival-like laughter. We can detect this tendency in Timur Kibirov’s poetry.

1.

С середины 1980-х годов начинается несомненная активизация смехового начала в официальной, т. е. общедоступной, открытой русской литературе и вообще искусстве. Причины такого смехового бума вполне очевидны, в своем большинстве они связаны с социально-политическими процессами советского общества в период его распада и постсоветских мутаций. Эра гласности стала благоприятной средой для функционирования различных сатирических жанров; иначе быть просто не могло. Причем речь идет не об одной гласности политической: резкое и качественное сокращение целого ряда культурных запретов не в меньшей мере, нежели политические свободы, воздействовали на смеховую культуру в ее бытовании в России. То, что ранее находилось под спудом, теперь освободилось, перестало быть андеграундом в том его значении, в каком данное понятие прилагается к советской культурной жизни 1960-х – начала 1980-х годов.

Смеховая культура несомненно переживает – вот уже почти три десятилетия – пору расцвета, при этом – расцвета легализованного. Но это не означает, что все ее формы развиваются сейчас с одинаковой успешностью←97 | 98→ и продуктивностью; в ряде случаев можно наблюдать глубинные трансформации привычных смеховых традиций. Так, в частности, обстоит дело с сатирой в точном и прямом смысле данного явления, т. е. с литературой осмеяния, с литературой, целью которой является обличение при помощи смеха.1

Конечно, сатира, как любой феномен смеховой культуры, лишена плоскости и однозначности – она, благодаря той смеховой почве, на которой вырастает, всегда полисемантична и даже противоречива, ее смыслы находятся в постоянном движении. Недаром сатире в такой степени присущ гротеск – одна из самых сложных и многозначных форм художественного смыслопорождения.2 Однако при всем этом сатира – чтобы остаться самою собой – с обязательностью требует четкой аксиологии; без ясной системы оценок сатира теряет почву для выполнения главной своей функции – разоблачительной. Отчетливое разграничение субъекта и объекта смеха, без которого сатира немыслима, так как обличение постулирует отделение себя от предмета собственного обличения, может осуществиться лишь в том случае, когда субъект легко квалифицирует тот или другой факт, как позитивный либо, напротив, негативный. А это возможно лишь в случае его опоры на достаточно четкую и иерархически организованную систему ценностей – возможно, и не общепринятую, однако достаточно авторитетную.

Подобные аксиологические установки современное искусство если и не отрицает вовсе, то безусловно старается их предельно редуцировать, да и←98 | 99→ вообще избегать. Одна из основных его особенностей как раз и состоит в последовательном отходе от какой-либо одной оценочной системы. Подобный скепсис в отношении к ясной системе оценочных координат не может не сделать проблематичным содержательное развитие сатиры в старом ее смысле. Так, в целом, и происходит.

Действительно, «чистая» сатира в русской литературе последних трех десятилетий связана, в первую голову и по преимуществу, с творчеством писателей, так сказать, доперестроечного времени: имею в виду и массовую сатиру вроде М. Жванецкого или М. Задорнова, и литературу более высокого и ответственного уровня, вроде В. Войновича. При всей популярности, а в некоторых случаях и эстетической выразительности произведений такого типа их вряд ли можно квалифицировать как в прямом смысле современные. Те же культурные факты, которые таковыми как раз и являются, напротив, от сатиры в традиционном ее толковании в существенной мере отходят, приближаясь многими своими сторонами к тем видам смеховой стихии, которые после М.М. Бахтина обычно называют карнавальными или народно-смеховыми3, с их смыванием границ между субъектом и объектом смехового действа. Таков, например, смех С.А. Носова. Нельзя сказать, чтобы его творчество располагалось вне зоны сатиры, – наоборот, сатирические интонации отчетливо различимы в большинстве его произведений; достаточно вспомнить картины предвыборной компании в «Хозяйке истории» или же страницы другого романа – «Грачи улетели», посвященные пребыванию героев в Германии.4 И все-таки не обличение посредством смеха, но иные цели являются в его творчестве доминирующими; прежде всего – это цели создания игрового пространства: не человек обличающий или человек обличаемый, но человек играющий занимает центральное место в художественном мире С.А. Носова. И не его одного: творчество Носова – лишь один из возможных примеров, правда, представляющий случай, эстетически особо выразительный.

You are not authenticated to view the full text of this chapter or article.

This site requires a subscription or purchase to access the full text of books or journals.

Do you have any questions? Contact us.

Or login to access all content.