Show Less
Open access

Субъект в новейшей русскоязычной поэзии – теория и практика

Series:

Edited By Henrieke Stahl and Ekaterina Evgrashkina

В новейшей русскоязычной поэзии субъект снова стал актуальным, проявляя себя как одну из наиболее продуктивных и новаторски реализуемых категорий. Характерны формы субъекта лишь едва намеченного, либо непрерывно меняющегося, как Протей, либо выстраивающего себя заново под влиянием мгновения или ситуации. Общие парадигмы этих форм можно назвать «транссубъектностью», «метасубъектностью» и «сверхсубъектностью». Книга призвана дать толчок обновлению теории и методологии изучения субъектности в поэзии. Взаимодействие литературоведческой практики с лингвистическими, когнитивными теориями, с новейшей западной теорией лирики, а также с философскими концепциями делает возможным многосторонний подход к сложным феноменам современной русскоязычной поэзии.

Show Summary Details
Open access

«Субъект» современной поэзии как прагматическая переменная (Ольга Северская (Москва))

Ольга Северская (Москва)

«Субъект» современной поэзии

как прагматическая переменная

Применительно к современной поэзии довольно часто звучит тезис о «растворении субъекта», отсутствии в текстах ярко выраженного личностного начала. Например, Л. Оборин замечает:

Поэты отказываются говорить и становятся оптикой.1

Действительно, поэтическое «я» сегодня оказывается знаком без референта,2 а потому более, чем когда-либо может присваиваться любым говорящим, делая лирическое высказывание одновременно и сугубо личным, и анонимным, «ничьим».

В этих случаях можно говорить о «Я» как о прагматической переменной,3 которая, наряду с другими – «ТЫ», «ЗДЕСЬ» и «СЕЙЧАС», – не обладает семантической «полновесностью», однако, отождествляя объекты, события, пространственно-временные отрезки, указывает на присутствие в тексте говорящего и его точку зрения.4 А значит, позволяет обрисовать те области текста, которые оказываются значимыми для интерпретации заложенного в нем авторского сообщения о мире.

Собственно, именно они помогают автору и читателю достичь согласия в пресуппозиции, при котором отправная точка интерпретации совпадает с определенной пространственно-временной точкой повествования. Это достигается мысленным введением адресата в ситуацию непосредственного общения. Она моделируется языковыми средствами, «фиксирующими центр восприятия и очерчивающими некоторый микромир, находящийся в ← 185 | 186 поле непосредственного наблюдения».5 В силу автореферентности поэтического высказывания, непосредственно данными (как бы «наблюдаемыми») предстают референтные ситуации, выделенные в пространстве означающих с помощью речевых жестов. Среди прочих способов актуализации6 особое место занимает непосредственное указание на тот или иной коммуникативный контекст.

Читатель может стать «свидетелем» некого речевого акта. Либо происходящего «здесь» и «сейчас» (по отношению к миру текста), либо имевшего место «там» и «тогда» (по отношению к нынешней позиции автора и читателя, в одном из возможных состояний текстового мира), что подчеркивается употреблением глагольных форм, соответственно, в настоящем или в прошедшем времени, иногда в сочетании с воспроизведением прямой или косвенной речи «чужого» разговора.7 Но при этом автор и читатель наблюдают за тем, что говорилось «там» и «тогда», из одной и той же точки, маркированной координатами «Я», «ТЫ», «ЗДЕСЬ» и «СЕЙЧАС»: ‘я здесь и сейчас рассказываю тебе о неком разговоре’ – это значение можно приписать авторской речи, ‘я здесь и сейчас слышу и воспринимаю твой рассказ о некоем разговоре’ – читательской.

Побуждение читателя вступить в коммуникацию с автором выражается либо с помощью адресованного всем и каждому риторического вопроса (например: А. Парщиков, «Мемуарный реквием»; И. Жданов, «Дом»); либо с помощью императива, приглашающего читателя осуществить свой речевой акт: Попробуй мне сказать… (И. Жданов, «Фоторобот запретного мира»); Поговори со мной… (С. Гандлевский, «А вот и снег. Есть русские слова…»).8

Пожалуй, самым явным указанием на то, что коммуникация происходит «здесь» и «сейчас», служат актуализированные в контексте поэтического высказывания прагматические переменные «Я» и «ТЫ» в сочетании с глаголами говорения и восприятия в перформативном употреблении: Я говорю о простых вещах (М. Айзенберг, «Сад им. Баумана»); И что бы ни сказал ты – […] я – говорю тебе (В. Аристов, «Стихотворение в трех частях»); я говорю после твоего слова […] ты спрашиваешь меня что есть ← 186 | 187 истина и я говорю тебе дзен ты / спрашиваешь в чем заключается истина и я говорю тебе в / шепоте (Е. Даенин, «Приближение к Дзен»); Что я сказал? Повтори (А. Драгомощенко, «Кондратий Теокопокулос на перекрестке в ожидании гостя»); […] я тебя окликаю […] (А. Драгомощенко, «Эротизм»)9 и т.п.

Нередко высказывания с прагматическими переменными «Я» и «ТЫ» указывают читателю на наличие прецедента «говорения того же самого»: Подсолнухи Ван Гог Опять аукцион / я список лотов дочитал до середины / и вышел вон / из недокупленной надышанной картины (В. Кривулин, «Подсолнухи»), – здесь не только первая строка (благодаря сходству ритма и синтаксической структуры) отсылает к прецедентному тексту О. Мандельштама «Бессонница, Гомер, тугие паруса…», но и практически полностью совпадает описание акта восприятия с говорящим некого текста. Различается только его содержание: список кораблей в тексте-источнике и список лотов в заимствующем тексте, но различие это не существенное, так как лот – это не только ‘аукционный товар’, но и ‘навигационный прибор для измерения глубин с борта судна’.10 Таким образом, мандельштамовские корабли и кривулинские лоты оказываются метонимически связанными в одной поэтической ситуации, а списки, в которых они упоминаются, указывают на один речевой акт, точнее – на его начало и конец (один поэт прочел – ‘читая, воспринял’ – список, другой его дочитал – ‘окончил чтение, довел его до конца или какого-либо предела’). При этом сам акт чтения предполагает наличие «первосказания»11 и его присвоения, т.е. совпадения двух точек референции в прагматически переменном «Я»: читать значит ‘воспринимать что-либо написанное или напечатанное, произнося вслух или воспроизводя про себя’. «Я» прецедентного текста превращается в имплицитное «ТЫ», с которым и вступает в коммуникацию «Я» текста-реципиента.12 Так создается то, что Ковтунова предлагает называть «открытым ассоциативным образным рядом».13 ← 187 | 188

Некоторые поэтические школы (например, школа метареализма) прямо декларируют «прозрачность» и «проницаемость» субъектной позиции, помещая адресата и адресанта, «тебя» и «меня» – в «соты полые предложения», в «пробел между словами» (А. Драгомощенко, «Эротизм»),14 а также в заимозависимость индексов референции: зря я ищу тебя, собой не являясь (А. Парщиков, «Бегство-2»); Расстояние между тобой и мной – это и есть ты. […] И когда ты стоишь предо мной, рассуждая о том и о сем, / я как будто составлен тобой из осколков твоей немоты (И. Жданов, «Расстояние между тобой и мной…»).15 Другие же воздерживаются от подобных деклараций, но строят дейктическую систему своих текстов, основываясь на том же понимании «растворенной субъективности»,16 «прозрачности», которой поэты наделяют не имена, а местоимения.17

Можно говорить и о том, что сами поэты осознают множественность возможных для этого знака референций, что также легко подтверждается: я раздвоюсь (А. Еременко, «Вдоль коридора зажигая свет…»), я фантом и чья-то часть (И. Жданов, «Попробуй мне сказать, что я фантом…»); Я […] отпущено поровну всем, и ты понимаешь, что не в означивании дело, но в исключении (А. Драгомощенко, «Кондратий Теотокопулос на перекрестке…»). Иногда даже создается впечатление, что «я»-субъект испытывает некий «кризис самоидентификации»: […] я неразличим […] (И. Жданов, «Область неразменного владенья…»); […] я не тот, кто (А. Драгомощенко, «Кондратий Теотокопулос пишет письмо сыну»); Но у каких менял / взамен себя как есть я получу – меня? (И. Кутик, «Вступле ← 188 | 189 ние»).18 Проективность референции обусловливается сменой точки зрения, при этом вектор проекции может как объективировать субъект: Я смотрю на свет и себя стыжусь (М. Айзенберг, «На ходу превращается прежний сон…»), так и наделять объект восприятия субъективностью: я – всего лишь проблеск глазного дна (И. Жданов, «На новый год»).

Прежде всего, «Я» при таком понимании – это и не ‘обозначение говорящим самого себя’, и не ‘обозначение сознаваемой человеком собственной сущности, самого себя как личности, индивидуума’, а скорее некий пустой знак, готовый вобрать в себя любой смысл. Этому есть множество подтверждений, приведем лишь самые яркие примеры: я человек пустой (М. Айзенберг, «За ночь кровля почти промокла…»); я чувствовал рождение Пустыни / где смерчевый столбняк приблизился ко мне (В. Кривулин, «Столбняк в пустыне»); наряду с «пустотностью» упоминается и «нулевое проявление» «Я»: меня как будто нету (В. Кривулин, „Allegro vivace“); Меня никто не знает. / Меня как будто нет (И. Жданов, «Крещение»).19

Интересно, но ожидаемо, что пустота знака «я»-субъекта заполняется речью в различных ее проявлениях: Кто я здесь? […] любое слово (М. Айзенберг, «Если кто исчез удачно…»); я […] как бы на полях письма / неразборчивое слово (В. Кривулин, «Хоть бы кто-нибудь хороший»); Что я? спазмы горловые / хрипота ли? (В. Кривулин, «Сумерки в бассейне»). Но и «я»-субъект способен наполнять пустоту содержанием и вербализоваться, например, занимая пазы отверстых голосов (И. Жданов, «Мастер»). Когда «я» обретает голос и способность произносить слова, начинается автокоммуникация: И сам с собой минут на пять вась-вась / я (С. Гандлевский, «Мне нравится смотреть…»); Что я услышу, когда закричу? (М. Айзенберг, «Надо мной стоит человек-гора…»), либо обмен речевыми актами.

В некоторых случаях это совпадает. Иллюстрацией могут послужить следующие строки: И, собирая речь свою по капле, / я повторяю (А. Еременко, «Дума»). С одной стороны, речь черпается «я»-субъектом из реки слов: в тексте актуализируется и стереотипное поэтическое сопоставление речи и реки, и общеязыковое представление о текучести речи, в соответствии с которым речь льется, слова же цедят, выдавливают из себя по капле. Иначе говоря, «я»-субъект заимствует высказывания предшественников и повторяет их в своем речевом акте. С другой стороны, подразуме ← 189 | 190 вается, что слова, которые «я»-субъект произносит, особым образом распределяются во времени. Это подтверждает одним из своих значений глагол повторить – ‘сказать еще раз то же самое’. Таким образом, «Я» говорит с нами «ЗДЕСЬ» и «СЕЙЧАС», но его локализация векторно двунаправлена и открыта: к «ТАМ» и «ТОГДА» в прошлом (эксплицитно – собирать можно только то, что уже имеется к моменту речи) и в будущем (имплицитно, потенциально – повторение может быть неоднократным).20

Что касается актуализации во времени и пространстве, то полезно будет проанализировать, как местоимения «Я» и «ТЫ» ведут себя в микроконтекстах, содержащих «эгоцентрические» (т. е. указывающие на «Я» высказывания) элементы дейксиса: именно они выделяют поле восприятия, общее для адресанта и адресата сообщения.

В норме «Я» должно определяться координатами «ЗДЕСЬ» и «СЕЙЧАС», – даже когда «я»-субъект использует прошедшее или будущее время, он находится именно в этой временной точке, по отношению к которой все и определяется. И именно в этой точке должен оказаться «ты»-субъект, чтобы правильно определить коммуникативную перспективу. В поэтическом тексте «ЗДЕСЬ» превалирует над «СЕЙЧАС», так как указывает, в соответствии со словарным значением лексемы, на место, время и обстоятельства речи, обозначая хронотоп, как в следующем примере: Мне здесь пять, – брякнул гений. Мы отдали должное снимку (С. Гандлевский, «Вот когда человек средних лет…»). С этой координатой связаны и другие эгоцентрические слова, в частности, указательные местоимения этот, эта, это, выделяющие нечто близкое в пространственном или временном отношении: Я единственный свидетель: Эта местность мне знакома (М. Айзенберг, «Приникает к темной яви…»). Эффект приближения реальности к говорящему достигается и с помощью реализации метафор, сравнений и иных образных выражений с использованием притяжательных местоимений 1-го лица: Это мне мой кот наплакал, наилучший из котов (М. Айзенберг, «Потихоньку речь течет…»).

Впрочем, не всегда это приближение именно к «я»-субъекту: неизвестно я или не-я / это видит из толпы […] (В. Кривулин, «Сонет с обратной перспективой»). И не всегда он оказывается здесь, т.е. в этом месте: Я приезжий, я нездешний (М. Айзенберг, «Я приезжий, я нездешний…»);21 а ← 190 | 191 иногда не может себя в этой точке пространства обнаружить: где я? где я здесь? (В. Кривулин, «Повод высказаться»); где-то […] я […] раздавалось (И. Жданов, «Мастер»). Чрезвычайно интересно используются в современных поэтических текстах местоименные наречия цели и следствия: сохраняя свою цельнооформленность и основное значение, они переосмысливаются, вступая во взаимодействие с пространственными координатами. Так, в зачем за счет оживления внутренней формы акцентируется признак соположения в пространстве двух сущностей: зачем я здесь (В. Кривулин, «По Твоему слову»), – «я»-субъект как будто оказывается за или рядом с другим говорящим, «уступая» ему свою «законную» позицию; в данном случае в точке поэтического пространства, определяемой координатой «ЗДЕСЬ», звучит и Голос Бога, а «ЗДЕСЬ» становится точкой совмещения двух миров, фокусом интерпретации, точкой развития возможного диалога. Нечто похожее происходит и в другом случае: Мне не туда, я не затем (М. Айзенберг, «Вот пух: он так же сам собой…»), с той разницей, что тут речь об отдаленной перспективе с координатой «ТАМ».22

В большинстве случаев можно говорить о смещении дейктических координат, например, об актуализации «Я» в областях поэтического мира с координатами «ТАМ» и «ТОГДА», обычно приписываемых «ТЫ» (и наоборот). В том числе в областях, не названных прямо, но определяемых как те или иные по косвенным признакам (в частности, по лексико-семантическим соответствиям и оппозициям).

Как показывает Национальный корпус русского языка, в современной поэзии на то, что «Я» находится именно «ЗДЕСЬ», указывают, прежде всего, такие лексемы, как тело, земля, песок, холмы, река, лес, роща, поле, ромашки, муравьи и т.п.; с координатой «ТАМ» связаны горы, небо, облака, ветер, птицы, тишина, немота, сон, память, мысли, душа, пустыня, ночь, холод(ок), могила, что согласуется с традиционным поэтическим противопоставлением этого, сего и того мира.

Поэтическое «Я» хорошо чувствует себя как в «этом»: Цветы увядшие, я так люблю смотреть / в пространство, ограниченное слева / ромашками (А. Еременко, «Вечерний сонет»), так и в «том» мирах: Еще природы вечная одышка / надеется, что я ее прочту (М. Айзенберг, «Еще блеснет, теряя осторожность…»), – это высказывание, при кажущейся «здешности» и ← 191 | 192 «сиюминутности», звучит (как следует из текста) там, «где только шум и шорох, или крик, а голос человека неуместен».23

Можно наблюдать и пространственно-временное расщепление референции, поскольку в одном контексте могут совмещаться два плана – ближняя и дальняя перспективы: В жизни я много чего забыл, / но помню тот яркий осенний день – / озноб тополей на сентябрьском ветру, синее небо […] (С. Гандлевский, «Когда я был молод…»); потолок – уже небо хотя штукатурка в лоскутьях / небо, конечно, иначе кому я молюсь (В. Кривулин, «Ослепленный Блок»). В первом примере на нечто, что когда-то было, но к моменту речи прошло, указывает глагол забыть – ‘оставить в прошлом, упустить из виду / не взять с собой’, в то время как глагол помнить переводит план прошлого в план настоящего и – в возможной перспективе – будущего. При этом тополя – это атрибут земного, «сего» мира, а небо – это уже мир «тот». Во втором случае граница между небом и землей проходит по потолку: вертикаль объединяет небесный свод мироздания и свод здания.

Иногда поэт использует координату «ЗДЕСЬ», выделяя ею в фокусе контраста предмет речи и поэтического осмысления: Местами Тибр серебряный, но пробы / не видно из-за быстрого теченья. / Я был здесь трижды. Хочется еще (С. Гандлевский, «Вот римлянка…»), – в норме должно было бы быть там, но здесь подает читателю Тибр как на ладони.

«ЗДЕСЬ» как фокус контраста может и не присутствовать в тексте эксплицитно. Но легко восстанавливается в соотношении с координатой «ТАМ», от которой «я»-субъект дистанцируется, как в следующем примере из «Взгляда» И. Жданова:

В воронке взгляда гибнет муравей,

в снегу сыпучем простирая лапки

к поверхности, которой больше нет.

Там нет меня. Над горизонтом слова

взойдут деревья и к нему примерзнут –

я никогда их не смогу догнать, –

«ТАМ» и «ТОГДА» относятся как к прошлому, так и к будущему, а поскольку «я»-субъекта там нет, то методом исключения он обнаруживается «ЗДЕСЬ» и «СЕЙЧАС», откуда и берут начало две отдаленные перспективы.

В большинстве случаев мы имеем дело с пограничными ситуациями и взаимопроницаемостью пространств, а «я»-субъект может переходить границу в разных направлениях: побывав «там», оказаться «здесь», находясь «здесь», обращаться к тому, что «там», чувствовать себя «там», как «здесь» и т.д.24 Не случайно и довольно частое употребление форм где-то, где-то ← 192 | 193 здесь, где-то там. «Тот» мир, как и «этот», обнаруживается рядом, возле, вокруг той части поэтического пространства, той точки, с которой соотносится «Я». При этом «я»-субъект может впускать тот мир в этот, «здешний»: Я окна открыл. Пусть ветер гуляет по комнатам (А. Еременко, «Хоку»); или же вбирать мир в себя, как у И. Жданова: и мир во мне очнется, и шевельнется звук («Контрапункт»); горы во мне продолжают расти («Полустанок…»); вода, как будто к разговорам / полузаснувших рыб прислушиваясь, […] льется сквозь меня («Крещение»). Интересно и то, что внутреннее пространство ассоциируется, прежде всего, с домом: дома – это и значит «ЗДЕСЬ».25

Как можно было убедиться, «Я» в современных поэтических текстах действительно становится некой переменной величиной, способной принимать различные значения. При этом «Я» оказывается принципиально диалогичным: как отмечал Е. Фарино, «я» может быть употреблено только при обращении к кому-то, кто предстанет как «ты» и, став «эхом» говорящего, в свою очередь обозначит себя, обращаясь к нему, как «я».26 Если воспринимать речь как поток, то не скажешь лучше И. Жданова, который в «Плыли и мы в берегах…» так сформулировал свое отношение к новой субъективности: Больше того, чем я не был и что я такое, / в этом потоке я быть не могу и не стану…

Литература

Азарова, Н. (2013): Как современная поэзия осваивает традиционную и новую философскую лексику // Шталь, Х. / Рутц, М. (ред.): Имидж, диалог, эксперимент – поля современной русской поэзии. München / Berlin / Washington. 209-230.

Золян, С. (1988): Поэтическая семантика и семантико-композиционная организация поэтического текста. Ереван.

Ковтунова, И. (1979): Структура художественного текста и новая информация // Золотова, Г.А. (отв. ред.): Синтаксис текста. М. 276-288.

Ковтунова, И. (1986): Поэтическая речь как форма коммуникации // Вопросы языкознания. 1, 1986. 3-13.

Кузнецов, С. (ред., 2008): Большой толковый словарь русского языка. СПб. / М. http://www.gramota.ru/slovari/info/bts/ (2/02/2018).

Национальный корпус русского языка. Поэтический корпус. http://ruscorpora.ru/search-poetic.html (15/09/2016).

Падучева, Е. (1985): Высказывание и его соотнесенность с действительностью. М. ← 193 | 194

Падучева, Е. (1996): Семантика нарратива // Падучева, Е.: Семантические исследования (Семантика времени и вида в русском языке. Семантика нарратива). М. 195-418.

Руднев, В. (1996): Теоретико-лингвистический анализ художественного дискурса. М.

Северская, О. (2013а): Поэтическое высказывание и смысловая композиция текста (структурный и коммуникативный аспекты) // Красильникова, Е. (отв. ред.): Поэтическая грамматика. Т. 2. М. 122-176.

Северская, О. (2013b): Лингвистическая философия метареализма (поэзия и поэтическая метатеория) // Шталь, Х. / Рутц, М. (ред.): Имидж, диалог, эксперимент – поля современной русской поэзии. München / Berlin / Washington. 91-117.

Северская, О. (2018): Субъект лирический или публицистический? От чьего имени говорит новая социальная поэзия // Шталь, Х. / Евграшкина, Е. (ред./сост.): Субъект в новейшей русскоязычной поэзии – теория и практика. Frankfurt a.M. 325-341.

Степанов, Ю. (1985): В трехмерном пространстве языка. М.

Фарино, Е. (2004): Введение в литературоведение: Учебное пособие. СПб.

Хайдеггер, М. (1993): Время и бытие: Статьи и выступления. Пер. с нем. В. Бибихина. М.

Чупринин, С. (2012): Стихи без героя? Приглашение к дискуссии // Знамя. 11, 2012. http://magazines.russ.ru/znamia/2012/11/c11-pr.html (30/01/2018). ← 194 | 195 →


1 Это мнение он высказал в ходе дискуссии о новой поэтической субъективности, которую организовал журнал «Знамя» (цит. по: Чупринин 2012). Та же мысль присутствует в предложенных участниками диспута понятиях «анонимности говорящего» (Б. Кенжеев), «фиктивных фигур авторства» (М. Степанова), «литературной псевдонимии» (И. Роднянская). Подробнее об этом сказано в Северская (2018).

2 Как замечает Фарино, «безреферентность, условность лирического „я“ ведет к тому, что реципиент такого высказывания легко принимает это „я“ на себя, идентифицируется с ним», а «статус лирического „я“ подобен статусу не речевого „я“, а „я“ языкового» (Фарино 2004, с. 155).

3 Напомним, что прагматическими называются переменные, которые входят в смысл большинства предложений и определяют то, что принято называть индексом, или точкой, референции (Падучева 1985, с. 39-40).

4 Падучева (1996, с. 258-259).

5 Ковтунова (1986, с. 4, а также с. 11).

6 К ним относятся иконическое выделение референта с помощью звукосмыслового повтора, прямое указание на референт или референтную ситуацию, которое активизирует фоновые знания и устойчивые представления, формирующие интерпретационный фрейм, а также реализация прагматических переменных (Северская 2013а, с. 126-139).

7 Об этом говорят примеры «портретирования» речевых актов А. Парщиковым, С. Соловьевым, с одной стороны, или воспроизведение их в контексте авторской речи А. Драгомощенко, Н. Искренко и Т. Щербиной – с другой, которые уже становились предметом анализа (там же, с. 133-134).

8 Здесь и далее цитаты приводятся по поисковому контенту поэтического подкорпуса Национального корпуса русского языка (http://ruscorpora.ru/search-poetic.html, 30/01/2018).

9 При этом воспроизводится не только устная, но и письменная речь, ср.: Странно, / будто я пишу тебе на тот полусвет (С. Соловьев, «Стекло»); Перевернуты строки, / Которые я пытаюсь прочесть (В. Аристов, «Дом Платона»).

10  Формулировки контекстных смыслов здесь и далее вытекают из значений, приписываемых соответствующим словам в «Большом толковом словаре русского языка» (Кузнецов 2008).

11  Золян «первосказавшим» называет реального автора или персонаж, которому приписывается высказывание в мире текста, и замечает, что в поэтическом тексте с «Я» может отождествляться любой из «говорящих одно и то же» (Золян 1988, с. 26).

12  Прием расщепления референции «Я» с помощью отсылки к прецедентному тексту используется современными поэтами довольно часто. В частности, об этом говорит и пример из «Появления героя» Л. Рубинштейна: Ну что я вам могу сказать! […] Послушай, что я написал, где «Я» ассоциируется и с говорящим «ЗДЕСЬ» и «СЕЙЧАС», и с пушкинской Татьяной (Я к вам пишу – Чего же боле? Что я могу еще сказать?) и Пушкиным как «говорящими одно и то же» (Северская 2013а, с. 136-137).

13  Ковтунова (1979, с. 267).

14  О прозрачности и проницаемости А. Драгомощенко пишет часто, например: Звездное роение в абсолютной прозрачности субъекта и объекта. […] Я наклоняюсь к тебе («О фабуле разветвляющегося города»); «Я» не нуждается в действующих лицах. Поэтому ты – только ты, я – только я, исчезающие в проницаемости («Продолжали быть…»).

15  При этом не все поэтики можно назвать я-центричными: чаще всего местоимение 1го лица используют И. Жданов (2,7 употреблений на страницу текста), С. Соловьев (1,9), А. Парщиков (1,7), у последних двух преобладает все же конкретно-референтное я, что объясняется установкой на изобразительность, и А. Драгомощенко (1,5), который преимущественно рассматривает я как языковой феномен; значительно реже я встречается у В. Аристова и И. Кутика (в среднем – 1 употребление на страницу); а Е. Даенин обходится практически без местоимений (его коэффициент – 0,3).

16  Судя по примерам из поэтического подкорпуса Национального корпуса русского языка, это характерно и для отдельных поэтик, ср. у В. Кривулина: я ли, […] став чертою / линией от «я» до «ты»?.. («Знали прикуп, жили в Сочи…»); я – подобье адресата («Одические строфы»).

17  О «прозрачности» как «проницаемости» и соотношении этого представления с концепцией «прозрачности» языкового знака Э. Гуссерля уже однажды говорилось (Северская 2013b).

18  Для «самоопределения» говорящему «я»-субъекту порой требуется «собеседник», т.е. некое «ты», которое может находиться и в мире с другими пространственно-временными координатами: Нащупать бы себя. Я слухом ночь тревожу, / но нет, притихла ночь, не верит ни на грош (И. Жданов, «Крещение»), – с одной стороны, коммуникация с ночью осуществляется «здесь» и «сейчас», с другой – «я»-субъект находится в «этом» мире, тогда как «ты»-субъект представляет мир «тот».

19  О преобразовании философского концепта «пустоты» в поэтический убедительно рассуждает Н.М. Азарова (Азарова 2013).

20  «Здесь» и «сейчас» обычно связывают с сенсорным, а «там» и «тогда» с эпистемическим восприятием (Руднев 1966, с. 29). Определяемые соответствующими координатами высказывания в представлении читателя связываются метафорически или метонимически: посредством этого «говорящий (следовательно, всякий человек) последовательно вычленяет из мира, определяемого координатами „я“-„здесь“-„сейчас“ – из тесного круга, прилегающего к его телу и совпадающего с моментом его речи, другие миры» (Степанов 1985, с. 229).

21  Ср.: […] это не здесь […] (А. Драгомощенко, «Эротизм»).

22  Ср. у М. Айзенберга: Кто мне вслед обронит слово […]? «Я»-субъект различим в отдаленной перспективе, он удаляется от точки актуализации, а «здесь» и «сейчас» говорит кто-то другой – ты, он, она, они, обычно находящиеся «там» и «тогда», но эта точка референции немедленно трансформируется в свою противоположность, как только меняется перспектива воображаемого диалога и «я»-субъект улавливает оброненное слово, как уже где-то и когда-то прозвучавшее.

23  Об этом говорят такие словесные «маркеры», как память, сон, заочность, у ямы на краю (*на краю могилы), утрата, духи, безголосые, слепые, глухие дни, облачная завеса и т.п.

24  И кажется, такие перемещения ему жизненно необходимы, ср.: Я умру здесь, сомкнув створы «сейчас» (А. Драгомощенко, «Возможность исключения»).

25  По всей вероятности, это связано с хайдеггеровским образом «дома языка» и введенным им различением «здешности» и «здесь-бытия» (Хайдеггер 1993, с. 264).

26  Фарино (2004, с. 608).