Show Less
Restricted access

«Translatio» et Histoire des idées / «Translatio» and the History of Ideas

Idées, langue, déterminants. Tome 2 / Ideas, language, politics. Volume 2

Edited By Anna Kukułka-Wojtasik

Produit de la conférence « Translatio et Histoire des idées », troisième du cycle Translatio, ce livre réunit des contributions reflétant l’actualisation des recherches sur la Translatio et son rôle dans la marche des idées. Nous y voyons diverses conceptualisations de l’image de l’Autre et de son univers, dues aux déterminants idéologiques et politiques du processus du transfert langagier. L’objectif des investigations est de mesurer les infléchissements induits par la Translatio, ce passage d’une culture à l’autre.
Les auteurs abordent aussi bien des cas qui autorisent à identifier certains motifs et éléments récurrents accompagnant le processus de la translatio. La récurrence de ces aspects permet de formuler certains principes et règles, concernant le transfert langagier.

This book, a product of the "Translatio and the History of Ideas" conference and the third volume in the Translatio cycle, brings together contributions reflecting the advances in research on the Translatio and its role in the march of ideas. We see various conceptualizations of the image of the Other and his universe, due to the ideological and political determinants of the language transfer process. The objective of the investigations is to measure the inflections induced by the Translatio, the passage from one culture to another.
The authors approach the cases that allow identification of certain patterns and recurring elements accompanying the process of the Translatio. The recurrence of these aspects makes it possible to formulate certain rules and principles concerning language transfer.

Show Summary Details
Restricted access

От свидетельства к истории, или Перевод как кнструмент идеологической аранжировки

Extract

Георгий Прохоров and Сергей Савельев

От свидетельства к истории, или Перевод как инструмент идеологической аранжировки1

Abstract: The present paper is aimed to explore the juxtaposition of eyewitness testimony and history. It appears that translation becomes instrumental here as not only it allows to proliferate a narrative, but also modify it so that is fits into the current political agenda. Thus, a text from the Early Modern period can when translated centuries later fall victim of an ideological struggle, or become its tool.

Keywords: testimony, history, translation, political agenda, ideological struggle

«Границы моего языка означают границы моего мира» – писал Людвиг Витгенштейн. Если оттолкнуться от данной точки зрения, то мы находимся в ситуации, при которой практически постоянно сталкиваемся с переводом, когда идеологические аранжировки, ремейки, адаптации выступают одной из форм перевода, поскольку и дискурс, и кругозор человека – формы, связанные с идеологией. Вместе с лексемами переложению подвергаются и коммуникативная ситуация, и ситуативный контекст, и дискурсивные элементы. Даже принцип перевода non verbum e verbo sed sensum de sensu, постулированный Иеронимом Стридонским, кажется нам бесспорным только по прошествии многих столетий, когда во многом утрачен контекст эпохи и забыты альтернативные варианты, причем проблема эквивалентности изначально осложнена идеологией – верой, мироощущением переводчика – «проточитателя» [Robinson 2002, 25].

Журналистская деятельность в каком-то смысле – это тоже перевод, с языка одной социальной группы на язык другой. Острая, во всяком случае для России, альтернатива: журналистика – это средства массовой информации или media коррелируется с обозначенной дилеммой: кого должно «перекладывать» – различные «языки» социальных групп или «язык власти»? [Калмыков, Коханова 2005, 38–43; Прохоров 2005, 33–47].

В настоящей статье мы посмотрим на проблему из исторического далёка.

Антонио Поссевино (1534 – 1611) – иезуит, ректор Падуанского университета, папский легат. По воле Папы посредничал между Иваном Грозным ←147 | 148→и Стефаном Баторием. Переход к дипломатии связан с негативным для Московского царства поворотом в ходе Ливонской войны (1558 – 1583). Впрочем, Святой Престол и Московия преследовали разные цели. Первый стремился уговорить Ивана IV имплементировать Флорентийскую унию, Московия желала сохранить лицо и достойно выйти из проигрываемой войны. Поиск компромисса не был прост. И вот что примечательного говорит о переговорах легат: «Часто многое из сказанного нами они переводили ему без всякого смысла и не по существу. Они опускали значительную часть, преимущественно из того, что, по их мнению, будет неприятно государю и для них самих будет представлять какую-нибудь опасность. Это относилось в первую очередь к религиозным делам. Мне кажется весьма вероятным, что то же самое они делали и с грамотами других государей, хотя их писали по-русски из Литвы в тех случаях, когда их наречие не сходилось с русским. Но с божьей помощью также и это неудобство было преодолено тем, что в дело вступили наши переводчики, которых раньше они не хотели допускать. Они заново перевели все наши письменные документы» [Поссевино 1983, 29].

Проблема – искажение сути высказывания при переводе – коррелирует с одной из магистральных тем сочинения: образование в Московии «заточено» под купирование проникновения западных верований, идей и нравов в «русский мiр»: «Если покажется, что кто-нибудь захочет продвинуться в учении дальше или узнать другие науки, он не избежит подозрения и не останется безнаказанным» [Поссевино, 26; ср.: Okenfuss 1995, 4]. «Толмачи» – часть русского общества, а потому они подготавливаются с ограниченной компетентностью.

Впрочем, наблюдение ведет Поссевино к гораздо более специфичным замечаниям. Основа государства Московского – это суперцентрализация и абсолютизм. Никто не стоит рядом с царем. Никто не должен быть умнее царя: «Таким путем, по-видимому, великие князья московские следят не столько за тем, чтобы устранить повод к ересям, которые могли бы из этого возникнуть, сколько за тем, чтобы пресечь путь, благодаря которому кто-либо мог бы сделаться более ученым и мудрым, чем сам государь. Поэтому ни переписчики и писцы (так зовут тех, кто находится у секретных дел), ни сам канцлер, который стоит над ними, не могут ничего самостоятельно написать или ответить посланцам чужеземных государей. Сам великий князь диктует им всё» [Поссевино, 26]. Советники должны советовать, но из благоговения перед царем они как бы предугадывают мнение царя по тому или иному вопросу, отклоняя смысл высказывания в приятную царю сторону.

You are not authenticated to view the full text of this chapter or article.

This site requires a subscription or purchase to access the full text of books or journals.

Do you have any questions? Contact us.

Or login to access all content.