Show Less
Restricted access

Across Borders: Essays in 20th Century Russian Literature and Russian-Jewish Cultural Contacts. In Honor of Vladimir Khazan

Series:

Edited By Lazar Fleishman and Fedor B. Poljakov

The volume consists of 27 essays dedicated to Vladimir Khazan, the leading specialist in Russian-Jewish relationship and in the study of 20th century Russian literature. The essays deal with Blok, Bely, Akhmatova, Babel, Jabotinsky, Remizov, and Nabokov. The volume introduces unknown documents and facts that elucidate new aspects of Polish-Russian, German-Russian, Russian-Baltic, and Russian-French literary contacts, reveal unknown details about post-Stalinist Soviet "samizdat" and the story of publication of Pasternak’s "Doctor Zhivago". Among the contributors are such distinguished scholars as Konstantin Azadovsky, Oleg Budnitskii, Stefano Garzonio, Mirja Lecke, Leonid Livak, Magnus Ljunggren, Paolo Mancosu, Piotr Mitzner, Boris Ravdin, and Roman Timenchik

Show Summary Details
Restricted access

«Возьмем хотя бы нашего милого, славного Дымова». из размышлений над Солнцеворотом

Extract

«Возьмем хотя бы нашего милого, славного Дымова». Из размышлений над Солнцеворотом

Г. Обатнин

University of Helsinki





Дебютный сборник рассказов О. Дымова Солнцеворот (1905) был принят критикой как свежее явление в русской прозе.1 Он организован повторами на разных уровнях текста. Например, уже в первом рассказе «Агарь» повторяется фраза «Словно нежная рука женщины обнажилась», и это сказано о белых занавесках балкона, выделяющихся на фоне зелени. Второй текст книги бессюжетен, это описание прихода весны с повторением ключевой метафоры открывающейся двери. Героиня следующего рассказа, «Офелия», подтверждая гамлетовские ассоциации со своим именем, сходит с ума от любви (в частности, признается отцу, что уже три года замужем и у нее есть ребенок, которого вот только сейчас унесли), и повторяющаяся здесь деталь – ее «нечистый лоб». Третий рассказ погружает нас в петербургскую «полночную гофманиану»: его герой, от лица которого идет речь, встречает в пасхальную ночь девушку, которая, как он знает, умерла, и, как гоголевский Пискарев, гоняется за ней по улицам города, все время ощущая запах миндаля и пасхальный ветер. Именно это держит внимание читателя, а не сюжет, которого, в общем-то, толком и нет. Рассказ «Тысячеглазое счастье», напротив, построен на повторе мизансцены: это рассказ пожилого писателя, который рассуждает, как будучи молодым, люди не ценят свое «тысячеглазое счастье», которое глядит отовсюду, и он был знаком с девушкой, имени которой не помнит, у них всего лишь была неудачная беседа на извозчике, и далее она шестьлет писала ему из разных мест ←69 | 70→одно и то же письмо, где сообщала, что не расположена писать, приезжала к нему в гости, но опять было скучно, и она повторяла одну и ту же фразу «Да, такие-то дела!». В последний раз, когда он уже был женат, она сказала, что напрасно ждала, и он понял, что все шесть лет она любила его и это и было его тысячеглазое счастье. Повторяя также некоторые из героев – например, та самая Измалкова, что умерла, а потом воскресла, упоминается в перечне курортников из рассказов раздела «Лето». В «Лидии Биренс» из раздела «Зима» повторяются и крошки, падающие на газету до и после начала романа между героями, и фраза про весну, которая, быть может, не наступит, и однообразные увеселения салона семьи, где Чижов встречает Биренс в первый раз и напрасно ждет во второй. Второй рассказ из раздела «Осень» повествует как раз о приходе осени в виде то ли шведки, то ли финки. Все происходит в дачной местности, возможно, под Петербургом, и они беседуют, то естьговорят двумя параллельными монологами, причем герой рассказывает о гибели своих друзей, но она знает по-русски лишь одно слово «приду», которое в этом контексте становится обещанием наступления политической реакции. Отметим, что второй сборник Дымова, Земля цветет, объединивший, как там было указано, рассказы 1905–1907 гг., то есть эпохи успеха первой книги, во многом ей наследует. Например, в рассказе «Счастливец», повествующем про сошедшего с ума художника, фигурирует записка от русской девушки Н. Измалковой, уже запомнившейся читателю по Солнцевороту.2 Читатель также, несомненно, вспомнит героиню одной из самых популярных дымовских пьес, увидев название рассказа «Смерть маленькой Ню». От него вообще требуется внимательность и догадливость относительно тайных связей и сил, скрытых за фасадом действительности (вот один из приемов: «Что-то прошумело в воздухе, как благостная весть, как сообщенный лозунг»),3 и эта поэтика эллипсиса, намека или чеховского «подтекста» хорошо иллюстрируется рассказом «Погром», который единственный из книги удостоился повторного отдельного издания. Скрывающихся в погребе от погромщиков ←70 | 71→евреев может выдать плач ребенка, и всем приходит мысль о его убийстве, мать передает ребенка купцу, он замолкает, а она мгновенно седеет, сходит с ума, и газеты потом сообщили, что толпа убила шесть человек и ребенка, но побоялась седой безумной двадцатишестилетней старухи. В рассказе из второго сборника под названием «Формула» повествуется о докладе, очевидно, эсера Охотина в колонии русских политических эмигрантов, который с мелом в руках доказывает ничтожность смерти министра Плеве. На его глазах в комнату влетает шелкопряд и умирает, и это событие сбивает докладчика с толку. Его, по-видимому, оппонент, слушатель из анархистов, смеется, так как доклад не удался – Охотин, как понимает читатель, готов оправдывать смерть только теоретически.

В мемуарном очерке о Корнее Чуковском, опубликованном в 1946, а также в своей мемуарной книге Дымов вспомнил, что тот уже в своей первой рецензии на Солнцеворот намекнул на Петера Альтенберга как на источник «самобытности, оригинальности и новизны» писателя, в то время как «А кто такой этот Альтенберг, я тогда понятия не имел, по-немецки к тому времени совсем не читал, в Вене не бывал, и, право, ни у кого ничего не заимствовал», а «переводов Альтенберга на русский язык не существовало».4 В дальнейшем, как мы знаем из мемуаров И.М. Троцкого, Дымов не только лично познакомился с Альтенбергом, но и быстро вошел в круг венских модернистов, а также, судя по его письмам к С.К. Маковскому, имел полномочия привлечь Альтенберга и основного теоретика группы «Молодая Вена» Германа Бара к участию в Аполлоне.5 Однако логика утверждений Чуковского тоже понятна – ведь чтобы читать Альтенберга, немецкий было знать не обязательно: уже в 1904 г. под примечательным заглавием Эскизы Петера Альтенберга вышла книга его коротких ←71 | 72→новелл (из сборников «Как я вижу» и «Каким был этот день») в переводе А. и Е. Герцык.6 Предисловие было написано старшей из сестер, где она, в частности, объясняла:

Альтенберг – импрессионист.

Несколькими оригинальными штрихами набрасывает он свои впечатления, намечая лишь контуры, боясь лишней чертой испортить рисунок. Он влюблен в отдельные предметы. К чему еще события? к чему действия? Он любит японский стиль за его краткость.7

В первом же рассказе в этой книге под названием «Полина. Новелла» фабула, в противоречии с законами обозначенного жанра, в самом деле ослаблена; рассказ повествует о странной девушке, у которой еще более странная мать, и здесь фигурирует персонаж по имени Петер Альтенберг, к которому она, кажется, уходит от своего мужа. Повторение ключевой фразы – один из эффектных приемов австрийского писателя. Например, в рассказе «Тристан и Изольда» в основном говорит болтливая и сварливая мать, и на протяжении всего рассказа повторяется фраза «Гларис сидит неподвижно в своем белом шелковом платье». Текст здесь почти полностью сходит на диалоги, и тот же прием был использован Дымовым позднее в юмористическом рассказе «Похороны по первому разряду», состоящем только из реплик, по содержанию которых только и можно следить за развитием сюжета, который начинается в парикмахерской и развивается в разговорах около гроба.8 И у Альтенберга имена персонажей также повторяются, проходя через разные тексты. Большую роль у него играет и ←72 | 73→поэтика эллипсиса. Например, рассказ начинается сразу с диалога между непонятно кем, дальше следует «Молчание», потом все-таки появляется некто Он, но, разумеется, без описаний и реплик рассказчика. Активно используются абзацы в интонационной функции, а также фрагментарная композиция из серии отрывочных текстов, объединенных общим названием, но имеющих и собственные заголовки (например, рассказ «Дон-Жуан!» состоит из «Идиллии», «Музыки» и «В городском саду»). В нашу задачу не входит общее описание поэтики рассказов этого сборника, мы выбрали лишь броские особенности, сближающие их с рассказами из Солнцеворота. Отметим, однако, что для прозы такого, как у Дымова и Альтенберга, типа чрезвычайно остро стоит проблема начала и конца текста, и поэтому импрессионистская проза так тяготеет к различным формам циклизации, стремясь ориентироваться в этом на музыку и поэзию.9 Одним из показательных способов циклизации оказывается, например, куплетное нанизывание, «вереница этюдов», если воспользоваться заглавием сборника рассказов А. Галунова (1907).10 Литература русского модернизма прибегала к сходному «жанровому» определению, например – Цветущий посох С. Городецкого, имевший подзаголовок «Вереница ←73 | 74→восьмистиший» (1914).11 Почти за год до выхода Стихов о Прекрасной Даме Галунов выпустил сборник «стихотворений в прозе» под почти что «блоковским» названием Ad lucem.12 О востребованности в тот момент импрессионистской поэтики свидетельствует не только успех вышеупомянутого перевода Альтенберга, но вышедший в тот же год сборник рассказов Андрея Ростовцева Мгновения жизни, заслуживший в Весах краткую ←74 | 75→суровую рецензию Б. Садовского.13 Сборник состоит из четырех разделов, неозаглавленного с рассказами, и разделов под названиями «Миниатюры военной жизни»,14 «Снимки кодака» и «Стихотворения в прозе». Эпиграфом ко всей книге предпосланы цитата из канцоны Петрарки и сентенция из Жан Поля, герои цитируют «Фауста», а русская поэзия представлена в ←75 | 76→книге Апухтиным (его «ночи безумные» составляют своего рода ее лейтмотив) и Надсоном; одно из «стихотворений в прозе» названо «Средь шумного бала» и предварено обширной цитатой из любовного стихотворения В. Гюго на французском. Сюжет в этих текстах редуцирован, а предмет повествования отличается нарочитой простотой – например, настроения девушки, которую, как оказалось, без ее спроса выдают замуж, в то время как она испытывает робкие чувства к другому.

You are not authenticated to view the full text of this chapter or article.

This site requires a subscription or purchase to access the full text of books or journals.

Do you have any questions? Contact us.

Or login to access all content.