Show Less
Restricted access

Across Borders: Essays in 20th Century Russian Literature and Russian-Jewish Cultural Contacts. In Honor of Vladimir Khazan

Series:

Edited By Lazar Fleishman and Fedor B. Poljakov

The volume consists of 27 essays dedicated to Vladimir Khazan, the leading specialist in Russian-Jewish relationship and in the study of 20th century Russian literature. The essays deal with Blok, Bely, Akhmatova, Babel, Jabotinsky, Remizov, and Nabokov. The volume introduces unknown documents and facts that elucidate new aspects of Polish-Russian, German-Russian, Russian-Baltic, and Russian-French literary contacts, reveal unknown details about post-Stalinist Soviet "samizdat" and the story of publication of Pasternak’s "Doctor Zhivago". Among the contributors are such distinguished scholars as Konstantin Azadovsky, Oleg Budnitskii, Stefano Garzonio, Mirja Lecke, Leonid Livak, Magnus Ljunggren, Paolo Mancosu, Piotr Mitzner, Boris Ravdin, and Roman Timenchik

Show Summary Details
Restricted access

«Мышонок»: Михаил Горлин в парижском окружении Алексея Ремизова

Extract

*

Федор Поляков

Universität Wien





Берлинский период в жизни А.М. и С.П. Ремизовых, начавшийся 21 сентября 1921 г.,1 осенью 1923 г. подходил к концу под знаком нарастающей социальной неопределенности. Отношения с хозяйкой сдаваемых внаём комнат привели к тому, что уже в самом начале года им пришлось заняться поиском нового жилья, а вскоре Ремизову полицейскими властями было предписано в двухнедельный срок покинуть прусскую столицу. Рассказ писателя об этих событиях – «как меня высылали из Берлина ‹за спекуляцию›» – в его сборнике «Мышкина дудочка» (Париж: Оплешник, 1953 г.) появился три десятилетия спустя, в контексте, осложненном дополнительными сюжетными линиями и ассоциациями. Поэтому прежде чем обратиться к этому рассказу, интересующему нас преимущественно в связи с биографией поэта Михаила Горлина, рассмотрим более подробно его предысторию – фактографическую основу берлинского эпизода.

Согласно Ремизову, накануне Нового года, т.е. в декабре 1922 г., в результате встречи у Ремизовых приехавшего из Праги Евгения Чирикова (в скобках заметим, что в Берлине шла постановка его дореволюционной пьесы «Евреи») с Андреем Белым и их бурного спора «наша хозяйка объявила, что держать она нас больше не может и чтобы искали комнаты, а выгоняет она нас за испорченные тарелки <…> Лишиться комнаты в те времена – большое несчастье <…> ». После Нового года из полицейского управления приходит «требование покинуть Берлин в двухнедельный срок», что создает «положение безвыходное». Битая посуда как причина высылки сразу отпадает, и какие-то «опытные люди» пускают догадку, что это связано с наказанием за «спекуляцию». И Ремизов, ←423 | 424→принужденный действовать незамедлительно («А время идет, вот когда время шло, за каждый день зубами б уцепиться, припредержать»), по его словам, дает телеграмму Томасу Манну в Мюнхен. Знаменитый писатель откликается письмом к Ремизову. Этот документ приведен в оригинале и в ремизовском переводе; заодно сообщается, что подлинник хранится в полицейском управлении, а Ремизовым снята точная копия (с лукавой ремаркой: «сам Томас Манн не отличил бы от своего письма. А вы знаете, что такое почерк Томаса Манна – разобрать ни одна лупа не берет»). В полиции рассмотрение дела затягивается до Пасхи (т. е. до апреля 1923 г.), упоминаются квартирная хозяйка «с ее упреками и подозрительностью с утра до вечера», а также советский полпред Н.Н. Крестинский и историк Б.И. Николаевский, удивленные нелепым подозрением писателя в спекуляции. Затем приходит распоряжение верховного органа: «Потребовалось личное вмешательство прусского министра внутренних дел Северинга» (Carl Wilhelm Severing, 1875–1952), после чего, когда зацвела вишня, было выдано «правожительство на три месяца».2 Между тем сюжетная линия повествования, с обращением гонимого писателя напрямую к своему знаменитому собрату, содержит одно трудно объяснимое умолчание.

Подчеркнем, что участие Томаса Манна в делах Ремизова оказалось возможным не из-за телеграммы к нему его эпизодического знакомого (если она вообще была послана), а благодаря переводчику Александру Элиасбергу. Упомянутые события разворачивались в то время, когда сам Элиасберг находился в Берлине, приехав из Мюнхена на праздники.3 В письме к Ремизову от 28 января 1923 г. Элиасберг сообщает:

Дорогой Алексей Михайлович, сейчас же по возвращении в Мюнхен я написал Томасу Манну, чтобы он написал Вам такое рекомендательное письмо, как мы с Вами решили. Я нисколько не сомневался, что он эту просьбу исполнил, и поэтому ничего более не предпринимал. Но вот он мне сегодня телефонирует, что только что вернулся из Швейцарии, где пробыл месяц, и застал у себя дома мое письмо по Вашему делу; нужна ли его помощь? А посему прошу Вас, написать мне срочно, как обстоит дело с Вашим правом жительства в Берлине и нужны ли еще какие-нибудь рекомендательные письма для земных властей. И как обстоит дело с квартирой: съели ли Вас Ваши львы, или помирились Вы с ними?

В ответном письме от 30 января 1923 г. Ремизов пишет:

You are not authenticated to view the full text of this chapter or article.

This site requires a subscription or purchase to access the full text of books or journals.

Do you have any questions? Contact us.

Or login to access all content.