Across Borders: Essays in 20th Century Russian Literature and Russian-Jewish Cultural Contacts. In Honor of Vladimir Khazan

Недоумение А.З. Штейнберга по поводу неготовности Блока осудить большевистский террор было вызвано тем обстоятельством, что Штейнбергу были хорошо известны антибольшевистские настроения Блока того времени: «Самодержавие пало, но на его месте, как говорил Блок, возникло новое самодержавие».² Эти настроения были, однако, весьма специфическими и весьма специфически ограниченными. Так, 11 июня 1919 г. Блок писал в дневнике: ‹Ольгино и Лахта: Чего нельзя отнять у ←9 | 10→большевиков – это их исключительной способности вытравлять быт и уничтожать отдельных людей. Не знаю, плохо ли это или не особенно. Это – факт› (7, 365).³ В близких по времени к приведенной записи заметках в Записной книжке Блока читаем: «работать по-настоящему я уже не могу, пока на шее болтается новая петля полицейского государства» (4 мая 1919 г.); «сойдутся рабы – под угрозой воинской повинности и другими бичами. За рабовладельцем Лениным придет рабовладелец Милюков, или другой» (1 июня 1919 г.).⁴ Как нетрудно заметить, в этих высказываниях Блока обнаруживается сочетание осуждения большевизма как одного из проявлений государственности («рабовладения») и неосуждения террора как одного из проявлений революции, понимаемой как противоположность всякой государственности.

Вскоре после своего краткого пребывания в чекистской тюрьме, 9 апреля 1919 г., Блок выступил на заседании издательства «Всемирная литература» с докладом «Крушение гуманизма», который он повторил на первом открытом заседании Вольфилы 16 ноября 1919 г. Согласно этому манифесту Блока, гуманизм, «движущей силой» и высшей ценностью которого была индивидуальная человеческая личность, в начале ХХ века, после продолжавшегося целое столетие кризиса, потерпел окончательное крушение. Наступила новая эпоха – эпоха «вихрей и бурь», эпоха революций, которая приводит на сцену истории новую «движущую силу» – массы – и «новую человеческую породу» – «человека-артиста», главной особенностью которого является то, что он есть «не этический, не политический, не гуманный человек» (см.: 6, 94–99, 113–114).

Важно подчеркнуть, что для Блока кризис и крушение гуманизма – это не результат эмпирического исторического процесса, происходящего в «календарном и исчислимом» пространстве и времени, а следствие ←10 | 11→мистического акта, производимого «духом музыки», гнездящимся в метаисторическом, «неисчислимом и музыкальном», пространстве и времени (6, 101–102). Веления этого универсального Духа, совмещающего в себе черты Weltgeist Гегеля и находящейся «по ту сторону добра и зла» der Wille zur Macht Ницше, Блок представляет как абсолютно непреложные и не подлежащие никакой апелляции. Согласно мифопоэтическим представлениям Блока, сложившимся уже в 1907–1908 гг., этот универсальный Дух, который в различных своих аспектах предстает как «стихия», «природа», «музыка», «дух музыки», «ритм», «мировой оркестр», вездесущ и всемогущ. Он созидает и разрушает цивилизации, он правит историей человечества и жизнью отдельных людей, он забирается в постель к любовникам и пробуждает вдохновение поэта.⁵ Поскольку, согласно Блоку, этот Дух поставил на место этики волю («волевой, музыкальный, синтетический порыв») и выбросил гуманизм из подлинной, духовной реальности, постольку даже «полицейское государство» (намек на большевизм – В.П.) «гораздо реалистичнее новейших гуманистов: оно поставило на первый план вопрос о подчинении и властвовании» (6, 99). Полицейское государство большевиков не нравится Блоку, но он считает его более гармонирующим с «духом музыки», чем гуманизм с его устарелым этическим подходом к миру, осуждающим стихийную склонность «человека-артиста» к насилию и оскорбляющим тем самым величие эпохи Революции.

Сложная и двусмысленная, туманная и извилистая историософия, воплощенная в «Крушении гуманизма» и некоторых других текстах Блока 1919 г., была своего рода эпилогом того недолгого, но страстного и бурного романа-авантюры, который Блок завел с большевистской революцией. Как я надеюсь показать далее, Блок строил, и вполне осознанно строил, ←11 | 12→нарратив о своих отношениях с этой революцией используя элементы того же самого кода, через посредство которого он представлял в своей лирике свои бурные любовные приключения.

25 мая 1917 г. Блок, незадолго до того принявший должность секретаря учрежденной Временным правительством Чрезвычайной следственной комиссии, расследовавшей преступления по должности высших чинов царского правительства, записал в дневнике: «‹Революционный народ› – понятие не вполне реальное. Не мог сразу сделаться революционным тот народ, для которого, в большинстве, крушение власти оказалось неожиданностью и ‹чудом›, скорее просто неожиданностью, как крушение поезда ночью <…> Революция предполагает волю; было ли действие воли? Было со стороны небольшой кучки лиц. Не знаю, была ли революция?» (7, 254). Это рассуждение ясно выражает ощущение Блоком несоответствия реального характера событий Февральской революции тому радикалистскому идеалу массовой и стихийной народной революции, который присутствовал в его сознании. Февральская революция сопровождалась массовыми забастовками и демонстрациями и массовым переходом в стан противников старого режима войск Петроградского гарнизона. Однако сама смена режима, т.е. политическая революция как таковая, была – Блоку были хорошо известны все соответствующие исторические подробности – результатом действий «небольшой кучки лиц», добившихся отстранения от власти императора и сформировавших Временное правительство. Блоку всего этого было мало, слишком мало. Он хотел продолжения революции – хотел стихийного извержения массовой воли «народа».

3–4 июля 1917 г. террористические толпы «вооруженных демонстрантов», руководимые большевиками, анархистами и левыми эсерами, предприняли закончившееся поражением восстание, имевшее своей целью свержение Временного правительства и передачу «всей власти советам». Блок внимательно следил за происходившим, отмечал факты многочисленных жертв на улицах Петрограда, но поначалу (как об этом свидетельствует беспристрастный тон его дневниковых записей) он не отождествлял себя ни с одной сторон. Однако одновременно он писал о том, как он «устал от государства, от его бедных перспектив, от этого отбывания воинской повинности в разных видах» (4 июля), как он «почувствовал грязь государственную», в которой он «почему-то сидит по уши» (5 июля) (7, 274). Высокопоставленный чиновник Временного правительства, Блок мечтал об освобождении от этой своей роли, но его мечты приобретали форму не стремления получить отставку, а желания разрушить власть, которой он ←12 | 13→служил. К концу июля 1917 г. Блок придал этому желанию черты вполне определенного политического выбора.

Мотивировку этого выбора Блок закодировал в двух следующих, связанных друг с другом, фрагментах своей дневниковой записи от 30 июля 1917 г.: (1) «тяготение мое к туманам (выделено Блоком. – В.П.) большевизма и анархизма (стихия, ‹гибель›, ускорять ‹лики роз над черной глыбой›)»; (2) «Большевизм (стихия) – к ‹вечному покою› (+ покосившийся). Это ведь только сначала – кровь насилие, зверство, а потом – клевер, розовая кашка. (…) Буйство идет от вечного покоя и завершается им. Мои ‹Народ и интеллигенция›, ‹Стихия и культура›» (7, 291–292).

Отождествляя большевизм со стихией, Блок ссылается здесь на свои статьи, посвященные осмыслению революции 1905–1907 г. и содержавшие апологию гибельной для «культуры» и для «интеллигенции» народной стихии, которую он уподоблял разрушительным землетрясениям и прямо связывал со зверской, разбойной, уголовной Россией, с ее песнями о «размазуриках-ребятах», не уважающих «начальство» и вооруженных «ножиками литыми, гирями коваными» (5, 351, 359). Весьма важна также ссылка Блока на стихотворение В. Соловьева «Мы сошлись с тобой недаром…», где «пожар» и «муки» земной (половой) страсти аллегорически представлены как «впившийся в сумрачное лоно темный корень» «светлой» и «вечной», божественной любви.⁶ Эта ссылка маркирует включение Блоком его восприятия революции в контекст его эротической мифологии, согласно которой стихийная «земная» любовная страсть, пусть даже к проститутке, есть проявление вечной, небесной любви. В поэзии Блока духовный, вечный (мифологический) объект любви поэта в его земном воплощении предстает как не полностью явленный, как прикровенный, окутанный туманом, скрытый под маской или вуалью. Так, туманом скрыта Небесная Возлюбленная в «Стихах о Прекрасной Даме» («Тебя скрывали туманы» – 1, 195), в «туманном окне» и с вуалью, закрывющей лицо, появляется «дышащая духами и туманами» Незнакомка (2, 186). Скрытая туманами, появляется и будущая политическая возлюбленная Блока – большевистская революция, за темной вуалью безобразного облика которой Блок хочет видеть все те же «берег очарованный и очарованную даль» райской жизни, какие он увидел за проституточным обликом Незнакомки. ←13 | 14→Характерно также использование Блоком по отношению к конечной перспективе революции образов кладбища, травы на могилах и формулы «вечный покой», восходящей к прошению об упокоении умершего в раю, которое входит в поминальные богослужения и молитвы православной церкви («Во блаженном успении вечный покой подай, Господи, усопшим рабам твоим»). Все это достаточно ясно говорит о том, чего Блок ожидает от революции.

1 апреля 1920 г. Блок написал «Заметку о ‹Двенадцати›», которая была оглашена Андреем Белым в его речи на заседании Вольфилы 28 августа 1921 г., посвященном памяти Блока.⁷ Исторические обстоятельства, вкоторых была создана поэма «Двенадцать», Блок описал следующим образом: «С начала 1918 г. приблизительно до конца октябрьской революции (три-семь месяцев?) существовала в Петербурге и Москве свобода печати⁸ <…> одна из революционных партий, пользовавшихся во время революции поддержкой правительства,⁹ уделила место и культуре: сравнительно много места в большой газете, и почти целиком – ежемесячный журнал¹⁰. <…> Небольшая группа писателей, участвовавшая в этой газете и в этом журнале, была настроена революционно, что и было причиной терпимости правительства (пока оно относилось терпимо к революции)». Данное изложение хода событий является неточным. Уже через несколько дней после октябрьского переворота и задолго до вступления левых эсеров в правительство большевиков (конец декабря 1917 г.) Блок пришел в Смольный, где участвовал в совещании интеллигентов, готовых сотрудничать с большевистской властью (см.: 7, 536). 14 января 1918 г. он положительно ответил на вопрос о том, «может ли интеллигенция работать с большевиками?» ←14 | 15→(6, 6). В статье «Интеллигенция и революция» (начата в декабре 1917 г., датирована 9 января 1918 г.) Блок писал, цитируя Апокалипсис: «Что же задумано? Переделать все. Устроить так, чтобы все стало новым; чтобы лживая, грязная, скучная, безобразная наша жизнь стала справедливой, чистой, веселой и прекрасной жизнью» (6, 12 – ср.: «И сказал Сидящий на престоле: се, творю все новое» – Отк. 21:5). Когда Блок думал и говорил о революции в конце 1917 – начале 1918 г., это была для него одновременно и революция, производимая мировым духом, «духом музыки», и большевистская, инициированная большевиками, а не просто терпимая ими революция. В марте 1918 г. Блок одобрил Брестский мир, заключенный с Германией именно большевистским руководством и вопреки сопротивлению покровительствовавших ему и его литературной группе («скифам») левых эсеров. Еще в то время, когда сами большевики именовали совершенный ими захват власти «октябрьским переворотом», Блок признал в нем великую революцию – «великий октябрь», как он выразился в мае 1918 г., в известном неотправленном письме З.Н. Гиппиус. В этом же письме он уравнивал историческое значение этого «великого октября» с Рождеством Христовым: «Неужели вы не знаете, – спрашивал он Гиппиус, – что ‹России не будет›,¹¹ как не стало Рима – не в V веке после Рождества Христова, а в 1-й год I века? Также не будет Англии, Германии, и Франции. Что мир уже перестроился? Что ‹старый мир› уже расплавился?» (7, 336). Это уравнивание, заданное в символической форме в «Двенадцати» (Христос как предводитель разбойников-красногвардейцев), Блок повторял затем не раз. В очерке «Катилина. Страница из истории мировой Революции» (май 1918 г.) Блок представил «римского большевика», «римского революционера, поднявшего знамя вооруженного восстания в Риме за шестьдесят лет до рождения Иисуса Христа» Катилину как своего рода предтечу Христа (6, 60 – 61 и др.). Как и Христос, Катилина для Блока – это носитель миссии уничтожения старого римского мира. Когда Блок строил аллегорическое и анахронистическое сопоставление своей современности с той давней эпохой, у него не было сомнений, что именно большевики (а не, скажем, левые ←15 | 16→эсеры) являются аутентичными представителями «мировой Революции». При этом у Блока не было никаких иллюзий: он знал, видел, что русские большевики были негодяями. Но это было не страшно, а даже хорошо, ибо ведь и римский большевик Катилина был негодяем, к тому же еще бóльшим, чем они («предавался крайним порокам; он убил своего брата, жену и сына», «говорят, что Катилина был в связи с весталкой и с родной дочерью» – 6, 67). Откровенная аморальность большевиков воспринималась Блоком как своего рода достоинство, как проявление их антигуманистической «стихийности». Позднее, в 1920 г., когда любовь Блока к большевикам прошла и когда он на себе почувствовал потребность в сохранении такой гуманистической политической ценности, как свобода печати, в статье «Владимир Соловьев в наши дни», Блок вновь повторит свое сопоставление современной «мировой революции» с революцией, уничтожившей Римский мир (6, 155–158), но уже выбросив из него большевиков. Но это будет позднее.

В «Заметке о ‹Двенадцати›» Блок писал, что его поэма была создана в январе 1918 г., когда он «в последний раз отдался стихии не менее слепо, чем в январе 1907, или в марте 1914». Обе стихийные творческие вспышки, которые упоминает здесь Блок, были, как известно, вызваны началами его любовных романов: в 1907 г. – с актрисой Натальей Николаевной Волоховой, а в 1914 г. – с оперной певицей Любовью Александровной Дельмас. Поэма «Двенадцать» тоже возникла в результате экстаза, имевшего эротическую составляющую.

По воспоминаниям Н.А. Павлович, Блок говорил ей: «Если рассматривать мое творчество как спираль, то ‹Двенадцать› будут на верхнем витке, соответствующем нижнему витку, где ‹Снежная маска›».¹² Исследователями творчества Блока отмечались прямые текстуальные переклички между «Двенадцатью» и посвященной Н.Н. Волоховой «Снежной маской»,¹³ а также с тематически связанной с этим циклом драмами «Балаганчик»¹⁴ и ←16 | 17→«Незнакомка».¹⁵ Центральная тема «Снежной маски» и примыкающих к ней текстов Блока (в частности – его драмы «Песня судьбы», текст которой Блок перерабатывал осенью 1918 г.) – тема стихийного демонического эроса. Погружаясь в стихию этого эроса, «я» поэта соединяет любовное стремление с тяготением к гибели («сердце хочет гибели, Тайно просится на дно» – 2, 249); с другой стороны, объект страсти этого «я» наделяется демоническими чертами – предстает как исполненный зла и опасный. В контексте основного нарратива блоковской мифологии, «путь» «я» поэта не заканчивается смертью (злом), но оказывается прохождением через нее в направлении возрождения: «путь открыт наверно к раю Всем, кто идет путями зла» (2, 216). Вместе со снеговым антуражем и отдельными мотивами «Снежной маски», вся эта изощренная конструкция – mutatis mutandis, пропущенная через фильтры массовой культуры – была перенесена в поэму «Двенадцать».

Влюбленный в по-народному демоническую, соблазнительную и блудливую «девку»-«холеру» Катьку, главный герой поэмы, Петька, отстаивает свою любовь на народных «путях зла». Он убивает ножом ее любовника-офицера, он ранит ее ножом («У тебя на шее, Катя, Шрам не зажил от ножа») и, в конце концов, убивает ее по ошибке – стреляя в ее нового любовника, «солдата» и «буржуя» Ваньку. После этого Петька впадает в тоску, которая, однако, оказывается недолгой. Одернутый хором своих товарищей, разбойников-красногвадейцев, он «веселеет», полностью сливаясь с их революционным шествием. Совершенное им убийство оказывается искупленным его участием в «мировом пожаре» революции. Для того, чтобы придать этому искуплению безусловный характер, автор вводит в финал поэмы фигуру ультимативного искупителя – «Исуса Христа» (3, 354–359). Вся эта история, которая сама по себе подана как подчеркнуто примитивная, имеет, однако, весьма нетривиальное аллегорическое измерение. В ней имплицированы тема стихийной демонической страсти автора к злой большевистской революции, с ее грабежами, уличными убийствами, стрельбой и поножовщиной, и тема его «святой злобы» к «буржуям», к ←17 | 18→«старому миру», которые предстают в поэме как совсем не злые. Для Блока-автора «Двенадцати», эта его любовь и эта его ненависть – это тоже путь в рай через зло, которое нуждается в искуплении и искупителе – в «Исусе Христе».

«Ритм (мировой оркестр), музыка дышит, где хочет (ср.: «дух дышит, где хочет» – Иоан. 3:8 – В.П.): в страсти и в творчестве, в народном мятеже и в научном труде, в революции», – писал Блок в 1909 г.¹⁶ В поэме «Двенадцать» Блок слил в «стихийном» эротическом порыве свою страсть и свое творчество с тем, что казалось ему исторической реальностью – с мировой революцией. Это слияние стало для него кульминацией всего его творчества – наиболее полным и синтетическим воплощением «духа музыки». Это слияние, соединившее в одном тексте все основные мотивы его поэтической мифологии, было осуществлено им в полном соответствии с фундаментальным для него представлением о ценностной природе его творчества, которое он самым недвусмысленным образом определил в стихотворении «К музе» (1912). И «роковая о гибели весть», и «проклятье заветов священных», и имморализм («Зла, Добра ли? – Ты вся не отсюда»), и «горькая страсть, как полынь» – все эти черты музы Блока воплотились, текстуализировались в «Двенадцати».

Поэма «Двенадцать» была начата Блоком 8 января 1918 г. – через два дня после того, как правительство большевиков и левых эсеров разогнало Российское учредительное собрание. За этим актом последовали расстрелы демонстраций защитников Учредительного собрания в Петрограде и Москве и отдельные убийства, самым громким из которых была учиненная большевиками расправа над арестованными и помещенными в больницу кадетскими лидерами Шингаревым и Кокошкиным. 8 января, в день, посвященный работе над «Двенадцатью», Блок вносит в записную книжку записи об этом убийстве и о слухах (неподтвердившихся) об убийстве Родичева, Церетели, Чернова, Терещенко; пишет о том, что у него «внутри все дрожит».¹⁷ И одновременно он одобряет насилие и одобряет разгон Учредительного собрания как необходимый момент Революции – и в своих дневниковых записях (7, 315, 316), и публично (в статье «Интеллигенция и революция» – 6, 14).

Сын юриста-государствоведа и сам немного юрист (три года юридического факультета), Блок в ясно отдавал себе отчет в исключительной ←18 | 19→исторической значимости разгона Учредительного Собрания. Действовавшее в России после падения императорской власти Временное правительство, во всех его составах, было незаконным: оно возникло и меняло свой состав в результате переворотов, сопровождаемых политическим насилием. Легитимность Временного правительства была проспективной – основывалась на конституционном обещании созвать Учредительное собрание. На том же самом обещании была первоначально основана и легитимность большевистского Совнаркома, учрежденного 27 октября 1917 г. Съездом Советов как «временное рабочее и крестьянское правительство», которое должно было действовать «впредь до созыва Учредительного собрания». Разгон Учредительного собрания стал публичным «поруганьем заветов священных» – отказом не только от притворно принятого большевиками конституционного обещания, но и от Закона как ценности. Практическим последствием этого отказа стало возникновение власти, опирающейся на насилие и только на насилие, и превращение публичных институтов власти, «советов», в ширму, за которой скрывается тайная, непубличная власть никем и ничем не контролируемой клики.

В начале 1918 г. Россией правила допускавшая относительный политический плюрализм большевистско-левоэсеровская клика, нетвердая власть которой имела форму «стихийной» охлократии. Эта форма власти полюбилась Блоку: он увидел в ней воплощение Революции, которая, как он писал в марте 1918 г., требует «действительно похоронить отечество, честь, нравственность, право, патриотизм и прочих покойников, чтобы музыка согласилась помириться с миром» (7, 329). «Новый мир» Блок представлял себе, судя по всему, безгосударственным – состоящим из множества общин, похожих по своему политическому устройству на цыганский табор, шайку разбойников или орду кочевников.

Когда состав и характер правящей в России клики изменился, когда она усилилась, оформилась как «полицейское государство» и стала проявлять стремление к тотальному контролю над обществом, любовь к ней у Блока постепенно прошла, сменившись отвращением. Но от идеала тотальной разрушительной революции, гораздо более радикального, чем революционная идеология и практика большевиков, Блок не отказался до самого своего конца.